Пол Боулз - Полночная месса

Анайя , напротив, является обычаем, лишенным смысла вне феодального общества. Это последняя хрупкая надежда, дарованная солдату, потерпевшему поражение в бою. Если ему удастся подползти к одному из врагов и полностью сокрыть голову под складками его бурнуса, он автоматически спасается от смерти. Помилование, однако, связывает его с владельцем бурнуса до конца жизни. Он переходит в полную собственностью своего врага, и тот несет за него ответственность.

К тому времени, когда произошли описанные ниже события — то есть, примерно сто лет назад, — анайя все еще была неотъемлемой частью сахарского военного этикета.

Однажды в Уаргле появился человек по имени Медаган; его сопровождали семеро сыновей. Они пришли к чаамбийцам и поведали им, как за некий проступок их собственное племя келхела-туарег изгнало их из родных мест в Хоггаре, как они скитались и страдали с тех самых пор. Чаамбийцы выслушали и взяли их жить к себе. Вначале одолжили им несколько своих верблюдов, позже дали взаймы немало фиников и пшеницы. Туареги смогли свободно перемещаться — именно этого, похоже, им и было нужно. Несколько месяцев они прожили недалеко от Уарглы, охотились и набирались сил. Затем вернулись в Уарглу, отобрали у чаамбийцев двадцать лучших верблюдов и увели их в необитаемый край. Там, прячась в глубоких ущельях безлюдной земли Тадемаит, прожили два года или больше, выбираясь из своего схрона, только чтобы нападать на проходящие мимо караваны. Наконец, — по всей видимости считая себя неуязвимыми, — они набрались наглости подъехать к самым воротам Эль-Голеи и увести тридцать верблюдов из-под носа владевших ими чаамбийцев.

Случилось так, что при налете со своими соплеменниками был один чаамбиец из Уарглы. Один из тех, кто в свое время согласился одолжить Медагану пшеницу. Когда он рассказал об этом остальным, мужчины решили пуститься в погоню за туарегами. Несколько дней спустя шестьдесят человек отправились в путь на быстрых мегара.

Медаган и его сыновья вернулись в свое убежище. Они понимали, что за ними могут отправить погоню, но были убеждены, что чаамбийцы не решатся забираться в лабиринт ущелий и узких ходов в этом краю. Тем не менее, перед тем как лечь спать той ночью. Медаган помолился о сне, который бы определил его поведение в случае, если бы чаамбийцы все-таки их нагнали. Утром, когда Медаган проснулся и с ужасом понял, что ему не снилось совсем ничего, или же сон невозможно вспомнить, он посовещался с сыновьями. Те сочли это дурным знаком и уговорились, что если им придется вступить в бой, они будут просить об анайе и вновь отдаваться на милость чаамбийцев, на сей раз — навсегда. Затем Медаган послал своего младшего сына, еще совсем ребенка, с несколькими захваченными верблюдами в Эль-Голею, чтобы тот их продал. Поскольку семейство только что оттуда вернулось, решение это, вероятно, говорило о том, что Медаган ожидал серьезной беды и надеялся спасти хотя бы младшего сына. Это ему удалось: мальчик благополучно добрался до Эль-Голеи с верблюдами.

Чаамбийцы, тем временем, с легкостью отыскали банду и услышали Медагана: он кричал им, что Аллах посоветовал ему просить анайю. Видя, что туареги даже не пытаются себя защищать, чаамбийцы решили вопрос, послав к ним своих черных рабов. Это исключило возможность анайи , поскольку раб ее даровать не может. Черные перерезали всем глотки и тем завершили сагу о Медагане и его сыновьях.

Это произошло в 1863 году, когда французы всячески старались распространить свое господство на юг, в пустыню. Так начался двадцатилетний период жесточайшего беззакония по всей Сахаре. Повсюду собирались банды, нападали на оазисы, грабили караваны и зверски убивали путников. Отчасти это было закономерным возмездием за французское вторжение, но, в основном, являлось обычным произволом, несомненно вызванным моральным упадком, сопутствующим длительному присутствию неверных.

Когда в той же части Тадемаита, где нашел свою смерть Медаган, истребили небольшую группу людей из племени мехадема, народное воображение в Уаргле тотчас приписало налет Медагану и его сыновьям, которые, как говорилось, мстили из могилы за то, что чаамбийцы отказали им в анайе. С того времени, поскольку налеты множились, каждая новая раззия приписывалась призракам «медаганата», и слово вскоре стало сахарским синонимом разбойника. Всякий мелкий воришка, подстрекатель, мародер, вероотступник или грабитель с большой дороги назывался медаганцем. Осталась лишь пустая оболочка слова; его первоначальное и последующее значения затерялись в беспорядке, царившем в тех краях. Нападения стали организованными и приняли явный политический характер. Теперь и сами чаамбийцы решили стать разбойниками и с 1871 использовали слово «медаганат» как свое официальное название.