Ричард Олдингтон - Дочь полковника

Джорджи тщетно подыскивала слова, чтобы выразить весь свой гадливый ужас и изумление. Принадлежность к сельской знати чревата среди прочих теневых сторон убогостью словарного запаса, так что чувство, вызванное волосом в супе, и священный ужас перед кровосмешением приходится изливать в одних и тех же выражениях.

— По-моему, это жутко отвратительно! — воскликнула она. — Это… это низко!

— Да уж не высоко, — хладнокровно согласился Маккол.

— Просто поверить не могу! — негодовала Джорджи. — Я думала, это делают только самые ужасные уличные женщины, но ведь Ригли состоят в браке, у них есть дети! Их надо выгнать из Клива!

— Ну так они переберутся куда-нибудь еще и натворят там вещей похуже, — философски заметил Маккол. — И хотя их приемы слишком уж прямолинейны, уникальной парой я их никак не назову.

— Как! Неужели, по-вашему, есть и другие такие люди? Не верю!

— Милая барышня, — с легким раздражением ответил Маккол, — я ничего обидного сказать не хочу, но вы крайне не осведомлены о жизни.

— Да, я знаю. — К Джорджи вернулось все ее смирение. — Но я просто не в силах поверить, что это правда.

— Тем не менее это так. Многие мужчины карабкаются наверх по ступеням своих мертвых любовей. Многие незаслуженно успешные карьеры прячут темные тайны. Я вовсе не утверждаю, что подобное можно найти среди честных простаков, среди людей, на чьей порядочности держится мир. Конечно, ничего подобного и помыслить нельзя о людях вроде Каррингтона, или Джадда, или большинства обывателей в здешних приходах, но, как вы видите, Ригли есть и тут. А в мире карьеризма, так сказать, они не только не исключение, но почти правило.

— В мире карьеризма? — пробормотала Джорджи с недоумением.

— Я имею в виду мир или сферы, где люди существуют почти только благодаря своей пронырливости и хитрости. И другие сферы, где они пролагают себе путь любой ценой — и достойной и недостойной.

— Но вы же сказали, что Ригли серьезно нарушали закон! Почему же они не в тюрьме?

Маккол вздохнул. Устало и с некоторым нетерпением.

— Вы же не думаете, что люди в мире драгоценностей и автомобилей будут вести себя с наглым бесстыдством Ригли? На все есть своя манера. Например, начинающий предприниматель знакомит свою хорошенькую жену с влюбчивым, но влиятельным давно утвердившимся человеком и не слишком интересуется, о чем они беседуют, лишь бы его новой фирме была оказана поддержка там, где следует.

— А! Предприниматели! — произнесла Джорджи с великолепным презрением военной аристократии к тому, о чем она не имеет ни малейшего понятия.

— И не только предприниматели. Хотя у преуспевших дельцов возможностей больше, раз у них денег больше. Но те, кто помудрее, соблюдают сугубую осторожность. Я убежден, что они тратят массу времени, увертываясь от нежелательных авансов. Так издатели прячутся от назойливых дам за бастионами рассыльных и преданных машинисток.

— Вот теперь вы говорите такую же чепуху, как мистер Перфлит! — вскричала Джорджи. — Я вам не верю.

— Хорошо, не верьте. Кстати, женские чары бывают достаточно сильны и без «этого», как вы выражаетесь. Но разница не принципиальна. Мало найдется мужчин, которые могли бы искренне поклясться, что никогда не извлекали выгоды из сексуальной привлекательности своих жен. Даже самые бескомпромиссные политики приобретают голоса избирателей с помощью обворожительных улыбок и обаятельности своих жен!

— Политика в нашей стране полностью поражена коррупцией с тысяча девятьсот шестого года, — провозгласила Джорджи, без стеснения присваивая одно из любимейших изречений полковника.

— Быть может, — хладнокровно ответил Маккол, притормаживая, так как они приближались к «Омеле». — Но даже непорочная Армия не составляет исключения. В чины ведь производят далеко не всегда в соответствии с заслугами.

— Этому я никогда не поверю!

— В таком случае, — возразил Маккол, — боюсь, вы не очень внимательно читаете газеты и не осведомлены в благородном искусстве закулисных интриг.

Неделикатные макколовские изобличения ввергли Джорджи в легкую тошноту и совсем уж беспросветное уныние. Правда, в истории с Ригли путь нравственного попустительства оказался не таким уж гладким, но, увы, с горечью приходилось признать, что, не пади миссис Ригли жертвой романтической страсти, они безмятежно продолжали бы свой образ жизни, пока их дети не подросли настолько, чтобы взять родителей на содержание, превратив Грех из необходимости в приятное развлечение. Еще горше было думать об обвинениях, которые Маккол бросил в адрес более или менее высших, а точнее, преуспевающих классов. Поверила она ему не совсем, как не совсем верила в Божественное Провидение, но не могла не думать о его словах. Что за мир!