Джоанн Харрис - Персики для месье кюре

Похоже, я задремал; проснувшись, я почувствовал страшную скованность во всем теле и увидел перед собой рюкзак, прислоненный к входной двери. Пытаясь стряхнуть с себя остатки сна, я все старался, но никак не мог вспомнить, когда это я его там оставил. Затем все-таки вспомнил, и мне вдруг стало страшно. Уверенность, которую я испытывал буквально пару часов назад, с приближением рассвета странным образом растворилась в воздухе, ускользнула от меня. Обычно утром я первым делом иду к Пуату за круассанами или pains au chocolat. Сегодня не пошел: не хочу показываться в таком виде и давать повод Пуату болтать обо мне с каждым жителем нашей деревни. И потом, я настолько плохо себя чувствую, что дойти в таком состоянии до булочной и вернуться домой значит подвергнуть себя почти непреодолимому соблазну и после завтрака остаться дома; а ведь я уже решил, что уйду отсюда навсегда.

Я сварил кофе и поджарил в тостере ломоть зачерствелого хлеба. Поджаренный хлеб всегда пахнет гораздо лучше, однако запаха хлеба оказалось достаточно, чтобы я вспомнил, что давно голоден. Теперь мне уже не под силу с такой легкостью терпеть голод, как когда-то. Я уже и перед Пасхой строгий пост не держу. Но если я покину свой дом, мне, по всей видимости, все же придется как-то приучать себя к голоду. Святой Франциск, разумеется, питался ягодами и кореньями; наверное, ему этого хватало, чтобы как-то себя поддерживать. Но мне, боюсь, будет трудно не получить к завтраку привычный круассан.

Я посмотрел на небо. Оно все еще было темным. До рассвета оставался по крайней мере час. Мне не хотелось, чтобы кто-то заметил, как я ухожу, особенно жители Маро, которые встают на рассвете, собираясь на утреннюю молитву. Но я знал, что мне придется пройти по их территории, если я намерен следовать течению реки. Такой план казался мне наиболее разум-ным. Да, надо поскорее спуститься вниз по реке и отойти от Ланскне достаточно далеко, чтобы уж точно не встретить никого из знакомых. Расстаться со всем сразу и навсегда — так сказал я себе; и никаких объяснений, никаких прощаний ни с кем — даже с Вианн, даже с Жозефиной…

Особенно с Жозефиной.

Я покончил с завтраком. Что ж, пора идти.

Я отнес посуду в раковину и вымыл ее. Полил цветы. Снял постельное белье, загрузил в стиральную машину и включил средний цикл стирки. Надел ботинки и дождевик. Вскинул на плечо рюкзак — на ту лямку, которая не была оторвана. Выключил в доме свет.

Сказал «до свидания».

Вышел за дверь и шагнул в темноту.

Среда, 25 августа

В Маро я держался боковых улочек. Я и забыл, как рано здесь встают люди. Повсюду вдоль бульвара уже светились окна — теплые разноцветные прямоугольники света, желтые, красные, голубые, зеленые. Так вот что значит быть изгоем, думал я. Но почему-то ощущение это было мне приятно. Чувствовалось в нем нечто романтическое. Возможно, быть изгоем — это просто уметь видеть вещи как бы со стороны. Я посмотрел на часы. Шесть утра. Скоро раздастся клич муэдзина. К этому времени я рассчитывал уже оказаться за пределами Маро. Не желая выходить на бульвар и заодно стремясь обойти стороной спортзал, я свернул на узкую улочку, ведущую к старому причалу. Когда-то к нему пришвартовывали свои суда речные крысы, но теперь этим причалом практически никто не пользовался. Я знал, что от причала по берегу реки тянется тропа, по которой раньше тянули на бечеве баржи, поднимая их вверх по течению, и тропа может привести меня прямиком в Пон-ле-Саул, где я сяду на автобус до Ажена, а там…

В Париж? В Лондон? В Рим?

Великое множество дорог, способных увести меня как можно дальше от дома, густой паутиной опутывают каждый уголок географической карты…

Нет, не надо слишком много думать о том, что мне предстоит. Лучше действовать по порядку, шаг за шагом, в четкой последовательности. Я заметил, что уровень реки еще больше поднялся. Если так и будет продолжаться, вода вскоре подмоет берега и зальет бульвар. Впрочем, в Маро к наводнениям привыкли, там даже дома на берегу, особенно те, что стоят ближе к воде, построены на сваях, чтобы не зависеть от довольно частых колебаний уровня воды в Танн. Но сами дома старые, и дерево, из которого они построены, выбелено, покороблено, изуродовано временем и непогодой; некоторые дома, правда, укреплены металлическими подпорками, но и подпорки эти успели изрядно проржаветь и еле держатся. С каждым годом такие постройки все ближе к полному разрушению, и, чтобы их отремонтировать, потребовалось бы, наверное, целое состояние. Возможно, как-нибудь зимним днем ржавые подпорки не выдержат — и весь ряд старых уродливых домишек, выстроившихся вдоль бульвара Маро, с треском рухнет прямо в Танн, точно жутковатые костяшки домино, и на берегу не останется ничего, кроме обломков трухлявого дерева и кусков штукатурки.