Джулия Тот - Гном

От голодной усталости и сидения целый день в небольшом, довольно душном помещении у Кати кружилась голова, но, все еще не видя ничего, напоминающего спасательный круг в рассказе Сергея, а, наоборот, находя в его истории четкие мотивы совершения им того, в чем его обвиняли, она чувствовала физическую потребность — более сильную, чем поесть и отдохнуть, — услышать все сегодня, чтобы понять, было ли что-нибудь в жизни этих двоих, что сейчас могло послужить чугунно-сильным крюком, схватившись за который, она вытащит Сергея. Катя, очнувшись от своих мыслей, попыталась понять, как много она пропустила из рассказа Сергея, и, посмотрев на часы, успокоилась — она «отсутствовала» в реальности всего пару минут. Катя заставила себя сосредоточиться опять только на нем.

— Поначалу в Америке все было хорошо и спокойно, и я подумал: может Димка успокоился и станет однажды прежним — с чем-то внутри, похожим на душу? Целые дни мы проводили вместе — ему нужно было постоянно контактировать со студией как автору, и перед каждым съемочным днем мы долго говорили — о сценарии, о том, что ему делать в разных ситуациях. Но когда мы заканчивали, он только холодно желал мне спокойной ночи и уходил, или, наоборот, молча ждал, пока уйду я.

Две книги были уже переизданы в США, одной из которых, разумеется, была «Камни вместо песка», и я решился поговорить с Димой — даже не о том, чтобы поделить гонорары и разделить наши сиамские жизни, — я просто увидел на улице маленькую спортивную машину и решил, что здесь я калекой не считаюсь и вполне могу пойти и сдать экзамен на водительские права. От одной только мысли, что смогу один ехать за рулем машины, куда хочу, без ошейника и насмешек, я почувствовал себя, как не чувствовал никогда в жизни, почти задохнулся от счастья, и спросил у Димы, не поможет ли он мне с покупкой машины и с экзаменом. Состояние, в котором я увидел Димку через пару минут, я не мог себе даже представить — его лицо стало неприлично белым для Калифорнии, глаза пустыми, и только напрягшаяся до выступления артерий шея и сомкнутые губы выдавали ярость, подобную волчьей. Потом он резко наклонился, взял меня за плечи и, словно пытаясь меня избить этими страшно пустыми глазами, как-то даже не сказал, а прошипел, что я должен забыть свои бредовые надежды когда-нибудь освободиться от него, потому что чтобы я не сделал, мне никто не поверит — герой жизни он, а я — карлик, приживала! Что для всех — я несчастный дальний родственник великого писателя, которого тот всю жизнь облизывает, будучи наделенным огромным сердцем и плачущей душой, что никто не позволит мне ломать красивую картинку его образа — тем более сейчас, когда съемки фильма уже начались и пиар крутится с силой, затягивающей собой все наше прошлое и определяющей будущее. Что я обязан смириться и жить, как живу. Я пытался тогда возразить, что все изменилось, но Дима просто закрыл входную дверь и включил сигнализацию, давая мне понять, что закрыл мою жизнь навсегда, а затем ушел к себе в спальню.

С этого дня, если он уезжал, то всегда включал сигнализацию. Меня он уже никуда не возил, видимо, боясь, что, если я устрою скандал публично, он не сможет засунуть меня, как куклу в машину. Если бы даже не правда, а хотя бы намек на нее появился в прессе, то скандал сейчас был для него подобен концу его венценосной американской мечты, разрушив вылепленный средствами медиа и продюсерами образ. Телефон в доме он полностью отключил, используя только мобильный, окна были тоже блокированы сигнализацией, — в общем, в конце концов, он сделал из дома и нашей жизни виллу абсурда, никого больше не впуская в наши двери и никогда не выпуская из них меня. Много раз я думал, как страх может калечить разум — если бы Димка задумался, он бы понял, что при желании я мог бы устроить скандал элементарно — нарушив сигнализацию, рассказать все приехавшей полиции, но ничего бы этим не добился — документально все принадлежало ему, а остаться на улице, радуясь его разоблачению, я не мог. Как не мог и жить так дальше — единственными лекарствами в доме были аспирин и успокоительное, выписанное Диме его психотерапевтом, и я решил, что лучшим выходом для меня и убийственным для карьеры и жизни Штурмана, станет мое самоубийство — от подобного на нем останется несмываемая грязь и совершенно опустошенный студией и адвокатами — кошелек, — Сергей, казалось, совершенно забыв о Кате, уже удовлетворившей свои ожидания, и начинавшей понимать, что произошло с этими абсурдно-жившими человеко-особями, грустно улыбнулся: