Джулия Тот - Гном

В это утро он не хотел открывать глаз, не хотел вставать и начинать последний — для них с другом — день вместе: они сдали экзамены, получили дипломы, отпраздновали окончание шумно и весело, наделав уйму фотографий, и сегодня должны прощаться. Сергей через неделю вылетает с родителями в Москву — отца отзывали, а Дима уже сегодня улетит в Германию, к матери.

Он лежал с закрытыми глазами и думал: сколько раз он вот так же лежа утром, представлял себе этот — последний — день и, боясь его, все же надеялся, что когда он наступит, будет какая-то возможность не расставаться с другом. Возможность такая так в его жизни и не появилась, вещи обоих были собраны и, почти до рассвета проговорив, они дали обещание не терять друг друга из вида.

Прогнав противные иголки страха перед будущим, начавшие колоть спину, медленно подбираясь к сердцу, Сережа начал вспоминать, сколько всего для него сделал Дима. Благодаря ему, он относительно свободно чувствовал себя не только за забором колледжа, где действительно никому никогда не было дела до его роста, но и просто на улицах, среди людей, в кафе и барах, куда он тоже уже подходил по возрасту — проблему с ростом решал только паспорт. Благодаря Диме, он научился покупать вещи по возрасту, а не по росту, изменяя размер уже после покупки. Дима научил его вести себя иначе — «богом», если ты покупатель, без смущения по поводу внешности или веса. Только благодаря ему, Сережа впервые узнал приятности существования секса в жизни — одна из мелких японских студенток явно оказывала Сереже знаки внимания, от которых он шарахался как от проказы, пока друг не сказал идиотскую, банальную фразу, развеявшую все страхи Сергея и открывшую перед ним новый, мужской, мир:

— Гном, лежа все равно, какого ты роста.

Сергей устал задавать себе в который раз один и тот же вопрос, пытаясь найти или придумать ответ, заранее зная, что его не будет, — как он будет теперь, без Димы рядом? Он не видел в себе даже смелости представить, как он выходит один на улицу или в магазин, заговаривает с девушкой и вообще живет вне замкнутых стен. И, уже открыв глаза, понял, что единственными, кто обеспечит ему жизнь — не такую свободно-нормальную, как здесь и как рядом с другом, но все же, — могут быть только родители, от которых за годы в колледже он сознательно отдалился, и, чему, казалось, они только рады. Сев на кровати и глядя на спящего друга, Сережа пробовал придумать, как сделать отношения с родителями не такими натянуто-далекими, какими они были сейчас, чтобы в Москве они не заперли его, как домашнее животное, в квартире, выводя раз в день, по вечерам, чтобы никто не видел, на прогулку, а помогли ему стать кем-то и начать пусть не самую счастливую и карьерную, но — независимую от них жизнь.

Дима открыл глаза и, как почти каждый раз утром, увидел смотрящие на него темно-серые глаза. Раньше он шутил, по поводу особой влюбленности в него гнома в эти минуты, но сейчас, зная, о чем тот думает, сел напротив и молчал, пока, казалось, не принял какое-то неожиданное решение:

— Сереж…

От неожиданности — друг назвал его по имени впервые за все время их знакомства, Сергея окатила горячая волна испуга. Но успокоившись так же быстро, он опять смотрел на Диму, словно моля о чем-то, и тот продолжил, боясь, что, как ребенок, заплачет от этого взгляда:

— Сереж, я слетаю к матери, в миллионерию ее, но не думаю, что душа моя свободная, но изначально советская, примет образ их распутной жизни, а они — мой — жиголо для мамы. Так что я в Союз вернусь через месяц-два, квартира-то у матери в Питере осталась. И если ты со своими к тому времени до драки дойдешь, приедешь жить ко мне. А если нормально все будет у тебя, поменяю я квартиру эту на Москву. В общем, по всякому, рядом будем.

От такого неожиданного решения Димы в голове Сергея замелькали картинки жизни — настоящей, не взаперти, и веселые маленькие хрюшки в его душе, как в детстве, завизжали от счастья, казалось распихивая друг друга, чтобы он понял, какая из них счастлива за него больше.

Приехавшему за сыном в колледж, Глебу было тяжело смотреть на прощание сына с единственным — он полностью отдавал себе в этом отчет — близким для того человеком. Он смотрел, как два взрослых, выделявшихся из любой толпы, молодых человека, пытаясь не заплакать, стояли, уткнувшись — смешно со стороны — друг в друга, для чего Диме пришлось согнуться в кольцо, но он явно не ощущал никакого неудобства. Глеб, никогда не имевший друзей — в понимании этих двоих, — не проходивший через горечь расставания с единственным понимающим тебя на всем свете существом, почувствовал, как слезы ни то обиды — что не он самый близкий для сына, ни то от действительно понимания трагедии момента, схватил последний Сережин чемодан и спешно сел в машину, из которой он старался не смотреть в сторону сына и его друга, не думать о вчерашнем разговоре с женой, которая была напугана, как и он, возвращением в Москву, совместной жизнью с Сережей, их отношениями и будущим вообще, и о том, что успокоить жену ему было нечем.