Кайли Фицпатрик - Гобелен

Она сообразила, что стоит посреди тротуара, словно остров в море, и людям приходится ее обходить. Мадлен снова зашагала вперед и вскоре наткнулась на толпу, собравшуюся вокруг мускулистого уличного артиста. Одетый лишь в узкие стринги, он возвышался над всеми на велосипеде с одним колесом и жонглировал пылающими мечами. Мадлен смотрела на то, как он выступает, пока горечь не отступила. Наконец, бросив последний взгляд на обнаженный торс, она застегнула верхнюю пуговицу куртки, защищаясь от холодного февральского воздуха. В следующий раз, когда начну жалеть о выборе профессии, нужно будет напомнить себе, что существуют куда более трудные способы зарабатывать на жизнь, подумала Мадлен.

В Итальянском квартале воздух был наполнен звоном бокалов и постукиванием столовых приборов, которые доносились из ресторанчиков, мимо которых проходила Мадлен. Ароматы чеснока, помидоров и свежего базилика заставили ее вспомнить, что она голодна.

В ресторане, где они с отцом должны были встретиться, жаровни стояли на тротуарах, а накрахмаленные скатерти на столах сияли белизной. Мадлен заказала бутылку мерло и хлеб и стала наблюдать за прохожими.

Когда появился Жан, она вгляделась ему в лицо, опасаясь увидеть след запущенной болезни. Однако он хорошо выглядел, и Мадлен испытала облегчение. Она боялась, что смерть Лидии окажется для него серьезным ударом.

Жан сохранял прежнюю уверенность невероятно красивого человека. Она присутствовала в посадке его головы и взгляде. Хотя жесткая линия волевого подбородка слегка смягчилась, а кожа на лице потеряла прежнюю безупречность, он оставался красивым мужчиной и вел себя соответствующим образом.

Он наклонился, чтобы расцеловать дочь в обе щеки, и Мадлен сразу же поняла, что у него появилась новая любовница. Для встречи со старыми любовницами — и с дочерью — он не стал бы пользоваться одеколоном.

— Как ты, Мэдди? Как все… прошло?

Не глядя на нее, Жан подлил вина в ее бокал, потом налил себе.

Прежде они никогда не говорили о Лидии. Иногда Жан спрашивал о ней, но подробности его не интересовали. Между отцом и дочерью существовала молчаливая договоренность.

Мадлен глубоко вздохнула и коротко рассказала о похоронах. Жан откинулся на спинку стула и сделал глоток вина.

— Ты ничего не должна мне рассказывать прямо сейчас, если не хочешь. Я уверен, что все это тебе очень… трудно. Я не стану на тебя давить.

В этих словах прозвучало очень многое. Мадлен достаточно хорошо знала отца, чтобы понять — сейчас он хотел услышать все, что она могла ему сказать. Смерть меняет людей, открывая новые изменения не только для умерших, но и для живых. Стал ли Жан чувствовать себя ближе к Лидии после ее смерти, чем в последние годы их брака? И вновь Мадлен ощутила давление непролитых слез. Но сейчас не время плакать — от беспомощности Жана ей станет еще труднее.

Она вздохнула и сделала еще глоток вина, понимая, что отец хочет услышать, как все произошло.

— Она жила в очень милом викторианском коттедже с садом, выходящим на канал… Постоянно была занята. Мне кажется, она была счастлива.

— Во всяком случае, счастливее, чем когда мы жили вместе, — кивнув, сказал Жан. — Я не смог сделать ее счастливой.

Он провел рукой по гриве густых каштановых волос, в которых проглядывала седина.

Мадлен не нашлась что сказать. Это была правда. Жан пожал плечами.

— Я плохо понимаю женское подсознание, Мадлен. Твоя мать сказала однажды, что я людям предпочитаю тайны галактик, а я ответил, что действительно больше люблю иметь дело с наукой. Наука не подвержена влиянию эмоций, она подчиняется универсальным законам пространства и времени…

Прежде чем Жан успел погрузиться в философию физики, Мадлен положила ладонь на руку отца и сжала ее. Он посмотрел на нее и слабо улыбнулся. Иногда ей нравилось обсуждать с ним его «великие» идеи — как он когда-то делал это с Лидией, — но только не сегодня.

Хорошенькая юная официантка приняла у них заказ, и Жан оживился, вернувшись к более знакомому образу стареющего Казановы.

Официантка ушла, и он принялся задумчиво вертеть в руке ножку бокала.

— Когда мы с твоей матерью были молоды и вместе отправились в Англию, мне подумалось, что Лидия поступила правильно, оставив там свою душу. У меня это вызывало клаустрофобию — всем все известно, вплоть до размера твоей обуви. Но теперь я понимаю, что Лидии этого не хватало. Там был ее дом.

— Очень красивый дом, — добавила Мадлен.