Евгения Берлина - Чужой Бог

Однажды вечером, когда Вадим, скрючившись над низким столиком в углу длинного перехода, пересчитывал свою жалкую выручку от продажи газет, человек над его головой сказал громко и небрежно:

— Мне нужен юнец.

Вадим поднял усталое лицо, спросил рассеянно:

— Что вам? Человек засмеялся:

— Деньги пересчитывать будешь, если заработаешь. СП «Факел».

Незнакомец ему не понравился: насмешливое, холёное лицо, скользящий взгляд, скорее недобрый, и ещё (Вадим определил не сразу, а позднее, когда они сидели в кафе и разговаривали) его любопытство и чувственность немало смущали Вадима.

Но он как-то с налёту, в этот же вечер дал согласие: необходимо было жить относительно нормально, снять комнату.

Вадим сразу смирился с тем, что рядом с ним будет именно такой человек. Позднее ему придётся сравнить две любви к себе — отца и дочери.

Причина выбора Ильи Михайловича имела глубокое, связанное с его дочерью объяснение.

Они с Вадимом почти сразу нашли тот управляемый способ общения, который примирил многие законы природы. Но в кафе, в липком облачке аромата пирожных и кофе, Вадим испытал лёгкое отвращение от взгляда Ильи Михайловича, от прикосновения его руки.

Он вспомнит это чувство много позднее, после близости с Леной, старшей дочерью своего патрона, когда постоянно возвращающееся ощущение мягкой и нежной кожи девушки и её робкого дыхания уже перестанет волновать его, и они будут недоуменно смотреть друг на друга, пытаясь осознать место своей исчезнувшей влюблённости в потоке иных чувств и ощущений.

Илья Михайлович мягко и настойчиво лепил эту дружбу из пустоты пышных слов о новом поколении и показной мужественности. Для этого ему пришлось взять на себя роль покровителя Вадима. Илья Михайлович работал в СП главным бухгалтером, и Вадим стал его секретарём, учился вести бухгалтерские книги.

Но выбрал он Вадима в толпе, среди многих похожих на него пооборвавшихся юнцов, потому что ему, в общем-то, человеку порядочному, не могущему и не стремящемуся нарушать законы жизни (хотя постоянно помнившему, что нарушение возможно), нужен был именно Вадим: в лице его, наблюдая за ним много дней, он увидел желание добиться цели во что бы то ни стало, эту особенную беспощадность «новых» людей, и потому особенную готовность к пороку, греху, как и у его старшей дочери Лены.

Дом Ильи Михайловича, где с такой радостью приняли Вадима, был типичен для большого города конца 80-х годов: ещё как-то сохранились традиции хлебосольного семейства, в просторных комнатах квартиры, унаследованной от родителей его жены Елены Леонидовны, можно было устраивать даже танцы для детей, уютные чаепития, а картины, тяжёлая вышитая скатерть на овальном столе создавали особенную атмосферу.

Но уже везде можно было заметить следы безликости нового времени: в предметах, сделанных небрежно и аляповато, в свободе и даже грубости речей людей, не боящихся любых слов и уже развращённых временем.

Елена Леонидовна — высокая, ещё стройная женщина с седыми волосами, гладко зачёсанными за уши, с узким некрасивым лицом — производила ещё в юности сильное впечатление на молодых людей своей страстностью на грани истерики. В 1962-м, когда они поженились, этот брак в компании Ильи Михайловича считался особенно удачным, и ему завидовали.

После смерти его матери, жившей с ними, Елена Леонидовна очень переменилась: как будто вдруг исчезло защищающее её разумное начало, она увлеклась мистикой, оккультными науками — вместе со своей сестрой Анной, часто приезжающей к ним из Тулы, где она преподавала после окончания художественного училища.

Последние годы Елена Леонидовна часто говорила о своей «малости и ничтожности», о смерти как «растворении своего бытия в общем бытии», но всё так же любила званые вечера, хотя денег на них уже не было.

Ей доставляло удовольствие ощущение публичности бытия, иногда у неё это принимало форму бесстыдства. Она ходила в слишком открытой, обтягивающей одежде, часто в любимых ею пресловутых «дольчиках» — тонких ярких рейтузах, которые носят со свитером, без юбки.

Сестра её Анна, всегда в тёмных одеждах, ироничная, злая, по мнению Ильи Михайловича, ненавидящая красоту (он всё удивлялся, почему она стала художницей), только смеялась над ним, его дочерьми, месяцами живя в его доме, а теперь приезжая каждые выходные. Но дом для Ильи Михайловича был более всего домом его дочерей — Лены и Аллы.