Владимир Высоцкий - Черная свеча

— С Крученого только за пулей бегать, — возразил лишившийся правой ноги зэк. — Верно говорю, Вадим.

Упоров промолчал, прикидываясь спящим.

— Значит, этап пришел, — не унимался грек.

— Вроде бы иностранец, а глупее русского. Ночь! Какие этапы?!

— Все-то ты знаешь, тебе бы Хрущевым работать.

— Посидишь с мое…

— Мне своего хватает: начать да кончить…

— То-то я смотрю: не успел в зону явиться, сразу в больничку устроился. Косишь!

Грек смешался, косо взглянув в сторону Упорова, ответил угрожающе тихо:

— Ты что, больше доктора волокешь?

Собаки лают без передышки, нагнетая тревогу яростью охрипших голосов. Он все-таки уснул. Неожиданно для себя. Вроде бы ждал, чем ответит безногий, и вдруг провалился в теплое вязкое болото сна. Когда открыл глаза, увидел над собой взволнованное лицо медицинской сестры Донсковой.

Она говорит срывающимся на шепот голосом:

— Спецэтап. Очень серьезно.

Вадим перестает ей улыбаться. Сна — нет. Есть страх, прогнавший болотистое тепло вместе с забытыми сновидениями. Он закрывает глаза, чтобы пересилить себя, и задает вопрос уже нормальным голосом:

— У вас есть предложение?

— У меня есть скальпель, на тот случай…

— Знаю. Спасибо, Лена. Держись от меня подальше.

Что тут объяснять?!

Зэк постепенно расставался со снисхождением к себе, и будущее становилось понятным, как необходимая, жестокая работа.

Сестра еще не покинула палату, а грек приподнялся и спросил:

— Что тебе доложили, гражданин начальник?

— Сучий этап. Все педагоги со стажем, и трюмиловки не избежать.

— Во как повернулося, — прокашлялся одноногий. — До нас добрались…

В конце коридора хлопнула входная дверь, по стонущим доскам загрохотали тяжелые шаги. Упоров сунул руку под подушку, нащупал ручку большого хирургического скальпеля, еще подумал о сестре с холодной нежностью, как думал в побеге о погибшем товарище.

— Прошу соблюдать тишину, — голос Лены просительно вежлив.

Четверо зэков внесли окровавленное тело. Ноги раненого волочатся по доскам, оставляя темный след.

— Заратиади, — попросила грека сестра. — Уступите свое место.

— Почему я? Самый небритый, что ли?!

— Остальные — после операции…

— Иди ко мне, Борис.

— С тобой опасно. Лучше к безногому: места больше. Подвинься, футболист.

И опять в воздухе плавает запах крови, легкий, но удивительное дело — он перебивает все более сильное и гнилое. Он — над всем. Очистительно живой, волнующий, как утренняя прохлада на помойке.

Раненого положили со всей возможной осторожностью, точно он приходился близким родственником каждому из четырех носильщиков. А потом тот, кто стоял к Упорову спиной, повернулся и сказал:

— Здравствуй, Вадим! Видишь, как нас…

То был Федор Опенкин. Левая щека Федора вздулась, рукав телогрейки наискось располосован бритвой, глаза проданной хозяином собаки смотрят с грустной улыбкой.

— Здравствуй, Федор! — ответил Упоров. — Кого принес?

— Николая Александровича. Ну, артиста. Нешто не признал?! Воров суки режут, Вадик. Как скот. Отречения не просят, режут, и все тебе тут.

— Николай Александрович жив? — Упоров не хотел знать о воровских проблемах: у него были свои, не лучше.

— Не жилец, это точно. Сонного по хребту Секач топором отоварил. Суки — они и есть суки.

Из распахнутой настежь двери дежурного врача раздался голос сестры:

— Нет, Гера Яновна. Я не успела его осмотреть. Охрану сняли. Доктор Зак трезвый. Скоро придет. Понятно: отправить посторонних, прогреть операционную. Будет лучше, если вы вызовете охрану. Извините.

Звякнула трубка телефона. Сестра вошла в палату, сказала, обращаясь к тем, кто принес Очаева:

— Вам надо уходить, ребята. Приказ. Идите. Я закрою дверь.

Каштанка подмигнул Упорову, стараясь держаться небрежно:

— Прощай, Вадим! Вряд ли свидимся.

— Прощай, Федор! Надеюсь, ты мне не завидуешь?

— Да нет. Я тебя просто уважаю, хоть ты и не вор…

Зэки пошли ленивой, шаркающей походкой бывалых людей, не выдавая своих переживаний. Они уже были за дверью барака, когда дежурная сестра, спохватившись, отбросила деревянный засов и крикнула:

— Федор! Федор!

Опенкин шагнул на свет, не убирая руки из кармана телогрейки, спросил неестественно громко:

— Ну, я — Федор! Чо кричишь?!

— Вы должны остаться, Вадим сказал — вас могут там убить.

— Да ладно! Какая разница… — ему было неловко перед женщиной.

— Вернитесь, Федор!