Владимир Высоцкий - Черная свеча

— Взнуздай страстишки-то: от них не только триппер, но и нож в бок. Нам того не надо…

— Жулики! — старшина Нехлюдов поднял над заиндевевшим воротником веселый глаз. — Лодыря гонять будете -55 градусов — актированный день.

Повернулся и ушел, пропустив в барак холодный воздух, который белым мешком подкатился к сваренной из трех бочек печи, там растворился с чуть слышным шипением.

— Для февраля крутовато, — вздохнул на нижних нарах всегда задумчивый, грустный поэт из Калуги.

— Нынче все не в масть по погоде, — продолжил разговор Федя Гнус. — Сколь времени-то?

— Шесть без четверти.

— Видишь — утро, а ночь уходить не собирается. Что-то происходит. Перед войной точно так было.

— С кем воевать собрался, Гнусик?

— С американцами. Жируют, суки, в своем капитализме. Надо Малиновскому ксиву отправить, чтоб про меня не забыл. Заберусь на самый небоскреб, обоссу ихний Нью-Йорк. Не заслабит…

— Пока иди сюда, Гнусик, я тебе пайку проиграю, — ласково пригласил Федора чей-то осипший голос.

— Ты проиграешь! С колодой родился.

— Иди, не бойся: мне ныне не ломится.

— С тобой, Филин, не сажусь.

— Жаль. Може, есть желающие руки погреть на чужом несчастье?

— Под интерес годится? — не удержался Степан Верзилов.

— Под интерес шпиляют только педерасты и пролетарии вроде тебя. Порядочные люди живут порядочными интересами.

Филин загрубил. Это было всем ясно, но никто не рискнул его одернуть. Верзилов рискнул. У него иногда случается перекос в мозгах:

— Ты, что ли, порядочный?! Спиногрыз! И бой у тебя колотый, и сам ты…

На том Верзилов срезался, почувствовал опасную грань базара. Филин прищурился, в другой раз он бы разозлился, возможно, пустил в ход нож, но сейчас смекнул — ему могут сломать рога, поди потом втолкуй сходке про вероломство фраеров. Воры с мужиками ссорятся при самой последней крайности…

— Коли вы такой заершенный, — Филин погасил прущее наружу зло, — сгоняем три партии в очко? Игра самая фраерская. Бздишь?

Верзилов скосил взгляд в сторону бригадира, но тот демонстративно рассматривал на стене нарисованную углем картину, где серый волк сношался с Василисой Прекрасной.

— Под что? — Степан решил держаться.

— Под шутку. Видишь? — располагающе добрым голоском спросил Филин, указав под нары жестом регулировщика. — Крыса словилась…

Верзилов еще не успел разгадать намерения вора, хотя и догадывался — ничего доброго в них быть не может. Склонил голову, поглядел на взъерошенное существо. Произнес ровным, почти беззвучным голосом:

— Ну…

Филин веером бросил на стол колоду: карты легли ровненько, как рисованные. И, щелкнув пальцами, предложил:

— Твой верх — крысу съем я. Живьем. Пофартит мне… не побрезгуй.

Он глядел в вытянувшееся лицо Верзилова с едва скрываемым наслаждением. Было, однако, видно: затем чувством стоял мрак обиды.

— Что я, чокнутый?! — брезгливо отстранился Степан.

— Духа нет, а вони много, — произнес разочарованно Филин. — А что от такого черта ждать можно? — Вор развел руками, брезгливо сплюнул через губу: — Один рог, и тот тупой…

После сказанного неторопливо повернулся, сделал три шага с блатоватым приплясом, прежде чем за спиной раздался тяжелый вздох и было сказано:

— Садись!

Филин замер. Вместе с ним замерли те, кто втихаря следил за их напряженным разговором. Осторожно сохраняя нарочито испуганное выражение лица, вор обернулся и расцвел, увидав сидящего за столом Степана с упрямо расставленными локтями. На нижних нарах произошло едва заметное движение, а Филин успел осознать — быть игре. Чуть дрогнул, но ерничать не порестал.

— Молодец! Хоть похаваешь вволю. Гнус, тащи клетку с его обедом.

— Но чтоб все по совести, Филин! — предупредил Степан.

— Чо ты боталом машешь! Забыл, с кем садишься шпилять?! — Вопрос был задан враз поменявшимся голосом, глаза при этом ополоснулись белым гневом, и еще с минуту он рассматривал Верзилова теми бешеными глазами. Потом сел напротив.

Клетку поставили на стол. Упоров увидел кровоточащие резцы крысы на железном пруте. Пленная тварь дрожала от желания вцепиться во что-нибудь живое. На нее было мерзко смотреть. Верзилов мельком глянул в ее сторону и словно оцепенел. Колода шлепнулась на стол.

— Пошло дело! Торопись, пока она горяченькая!

— Тьфу! — не утерпел Чарли. — Ее жареной-то жрать противно.

— Цыц! — подал голос и бугор. — Не мешайте людям…

Карты снова запорхали в руках вора. Колода склеилась. Филин выдохнул: