Владимир Высоцкий - Черная свеча

— Шо тебе, одуванчик? Ананасика или хрен в попу?!

Все знают — у нее такие кенты, что лучше не обижаться. Спирт наливается из большого цинкового ведра, специально сплюснутого, прямо в чашку весов. Весы вздрагивают, продавщица, перебросив папиросу в угол рта, выдает команду:

— Хлебай! Быстро, козья морда!

Клиент хватает чашку за края, подправляя ладонями течение жидкости, без рывков запрокидывает голову. Уф! Кидает чашку на прилавок. Опрометью кидается через высокий порог, расхлыстанные ступени крыльца и припадает грязными губами к мутной луже.

— Хорошо!

А из рыгаловки уже несется следующий обслуженный клиент.

— Дале не ходи, Егорыч, — строго сказал Дьяков. — На вот, возьми. Здесь на три бутылки.

Холобудько молча снял фуражку, сунул деньги за истлевшую подкладку. Ленивый и глубоко безразличный к мнению зэков, которых охранял добрых три десятка лет. Зяма не выдержал и опять отвязал ботало:

— Я б с таким в разведку не пошел!

Вытер рукавом нос и, расстроенный, начал мочиться в лужу, приговаривая с обидой, точно состоял в одной партийной организации с Егорычем:

— Позорит звание чекиста! Надо будет сообщить куда следует…

— Перестань, поганец! — возмутился Никанор Евстафьевич. — Куда ты дуешь, дубина?! Люди тут запивают.

— То ж разве люди?! — Калаянов махнул рукой. — Человеческий фактор в колымском исполнении. А лужа иссохнет без пополнения. Нечего ждать милости от природы! Верно я говорю, товарищ Борман?

— Помянешь мое слово, разбойник, — Никанор Евстафьевич был притворно сердит. — Сдохнешь от дизентерии.

— В такой ответственный для страны период такие безрадостные прогнозы? Невоспитанный вы какой-то…

Они снова шли по самой серединке улицы, забыв о старшине, который тоже о них забыл. Холобудько снял фуражку, вынул подаренные вором деньги, повернувшись спиной к рыгаловке, пересчитал. Что-то прикинул, закатив к небу глаза, и медленным, независимо от него хранящим застарелую ненависть пенсионной овчарки, взглядом проводил удаляющихся зэков. Вялый плевок упал в поруганную Зямой лужу. Чекист направился домой…

Клуб находился в большом, беленном по голому дереву, без штукатурки бараке, отгороженном забором из очищенных осиновых жердей. Верхний ряд забора перед парадным входом был разобран, а жерди поломаны о крепкие головы во время регулярных драк после танцев.

Убей-Папу встретил их с торжественной небрежностью завсегдатая. Поправил яркий галстук -бабочку на серой хозяйской рубахе с потертыми краями воротника, предупредил:

— Никакого самовольства, граждане артисты! — тонкая шея бывшего комсорга факультета при этом изогнулась по-змеиному гибко. — Работники клуба отказались с вами работать, мое слово в этих стенах — закон! Это надо уяснить, иначе я…

Зэки прошагали мимо него с таким безразличием, что Сережа Любимов невольно посторонился. Только Ольховский позволил себе задержаться, спросить занудным голосом:

— Где ваше «здравствуйте», молодой человек? Интеллигентные люди ведут себя иначе…

Тогда он вырвался вперед всех, горячо выпалил, вздернув вверх худую руку:

— Хочу сказать, товарищи!

— Ты хочешь выпить, — Зяма ласково взял его под локоть. — Тебе надо успокоиться, отдохнуть. Такую махину прешь!

— А вот и не хочу! — дернулся Убей-Папу, но глаза выдали особое волнение. — Делу — время…

— Хочешь! — категорически настаивал Калаянов. — Такое — чтоб до соплей, на дармовщину, раз в жизни бывает. Не упустите свой шанс!

И показал культработнику нераспечатанную бутылку спирта. На этот раз порочная наследственность проявила себя более определенно. Суетливая рука потянулась к бабочке, он сглотнул предательскую слюну.

— Это, позвольте узнать, по какому же поводу?

Калаянов подтолкнул в спину любопытного Ольховского:

— Вы капайте, канайте, Ян Салич. Пойте себе на здоровье, пляшите, рассказывайте про свое преступное прошлое. Бутылка на троих не делится. Привыкли грабить мирное население!

И когда Ян Салич удалился, повернул к Сереже Любимову ехидное лицо с ехидным вопросом:

— Тебе — повод или спирт?

— Но я… я же ответственный за весь цикл.

— Боже милостивый!

Зяма вырвал зубами пробку, крикнув вновь объявившемуся Ольховскому:

— Борман, канайте отседова, коричневая чума! Не липните к чужому фарту!

— Боже милостивый! — повторил он отрепетированный жест и возглас. — Ты, Сергей, помешан на искусстве. Я ведь тоже имел непосредственное отношение. Однажды на Привозе в Одессе стебанул у фраера лопатник. Держи кружку. Так что ты думаешь? Он бегал и кричал: «Ах, там было два билета в оперу!»