Владимир Высоцкий - Черная свеча

— Слыхал, Иосиф? — спросил Упоров Гнатюка. — Скажи своим ребятам, чтобы приглядели. Жалости он не стоит…

Гнатюк кивнул, как будто речь шла о пустячной услуге.

— Очень рад, Семен Кириллович! — приветствовал начальника участка Упоров.

— Напрасно радуетесь, — пробурчал в ответ большой рыхлый человек с роскошной, ниспадающей на плечи шевелюрой, — подводите меня, а числитесь в самых передовых. Сознанье где ваше?

— Как можно? Такого человека!

— Вы же при мне сказали Ключникову, чтобы он подобрал людей для рытья могил, — продолжал брюзжать с детской обидой Семен Кириллович. — Все бригады уже выделили, а Ключников говорит: «У нас нынче никто умирать не собирается!»

— Андрей, — крикнул Упоров, — иди сюда! Ты почему не отправил людей рыть могилы?!

— Так ведь все живы — здоровы, слава Богу. У кого ни спрашивал — никто умирать не собирается.

— О будущем думать надо, заключенный Ключников, — решил показать характер при поддержке бригадира Кузнец, — с перспективой. Нельзя людей хоронить в старых шахтах. Кощунственно!

— А что говорит партия? — ни с того ни с сего спросил Семена Кирилловича Ключник и хитро прищурился точно сам был парторгом. — На последнем Пленуме? А?!

— Что она говорит? — снизил тон начальник участка, обратившись взглядом за помощью к Упорову. Тот только пожал в ответ плечами.

— Вот-вот! Не следите за развитием генеральной линии, потому и не прислушиваетесь к массам культ личности культивируете. Вы член партии?

— Кандидат уже полгода.

Упоров тихонько отошел от беседующих думая что начальник участка — большой трус, а от таких чего угодно можно ожидать. Но людей послать придется как ни крути…

— Кандидат! Тем более надо с массами советоваться. Газеты вы хоть читаете? — у Ключика был искренне озабоченный вид.

— Читаю, — оправдывался Семен Кириллович — когда есть время.

— Значит, у вас — склероз, — зэк похлопал себе по лбу ладонью. — Болезнь есть такая. Ленин им тоже хворал, до того маялся, что забыл, перед тем как отбросить хвост, сказать этим полудурьям, куда нас вести. Они повезли на Колыму. А он наверняка думал про Крым. Склероз! У меня на Мольдяке был кент из воров-идеалистов, так тот на сходках радовался, ну прямо как пионер: «Колыма — самая населенная часть планеты!» Будто это его личное достижение, будто партия здесь ни при чем. Вот такой был задавака. Грохнул его по запарке…

Семен Кириллович вздрогнул, судорожно проглотил слюну.

— Вы же знаете, как это делается?! Ну, не будем говорить о грустном, гражданин начальник. Непременно займитесь материалами последнего Пленума. Принципиальный, взыскательный разговор, вдохновляющее постановление! А Никита Сергеевич! Слов нет. Трудно с ним империалистам…

— Да у меня тут теща приехала, — заныл Семен Кириллович, — как снег на голову!

— О! Это почти война. Вы квартиру-то отремонтировали? Нет! Мы вам кое-что из мебелишки сообразим. Не надо паники, гражданин начальник. Свои люди не должны обижать друг друга отказами. Управимся с могилами…

— Да уж ладно — найду людей. Сниму с водокачки. Чифирят целыми днями и ничего не делают!

— Вы будете большим руководителем, Семен Кириллович, — проникновенно поведал начальнику участка Ключик, — большим! Верите — нет? Предсказал своему участковому трагедию. Все — в масть: пистолет потерял но пьянке. За тот пистолет меня и устроили… Ну, всего вам доброго. Теще привет передайте!

— Непременно, Ключников, непременно, — Семен Кириллович думает о брошенном вскользь предложении зэка, — мне бы в первую очередь — буфетик необходим: вся посуда на полу.

— Буфетик? О чем вы говорите?! Уже изготавливается.

Зэк — существо чутьистое, несмотря на беспородность, а порой и малограмотность, удивительно тонкое и наблюдательное. Неволя развязывает в нем проникающее тайномыслие. Черное оно, коварное, но существует, и им он нащупывает в другом человеке, допустим, вольном, наличие притаившейся страстишки. Ведь в самой серединочке укрылось, ан нет — распознал. Как удалось, сам себе разъяснить не может, и крадется к ней лунатиком босиком по козырьку крыши. Куда ж тому дикому зверю до стоически терпеливого упорства лишенного судьбы каторжанина!

Все двойное в человеке — ловце: живет в одном мире при строгом досмотре, а играет в другом, без образа, с холодным бесовским расчетом, зряче ориентируясь во внутреннем расположении жертвы, проникая всю глубину ее тайны своим осторожным взглядом.