Катя Гордон - Конченые

Щеки горят. Я открываю глаза.

Крупным планом чье-то мужское лицо в соплях и лыжной шапке.

– Че это ты? – он испуганно смотрит на меня, продолжая механически лупить меня по щекам.

– Это я так… – поднимаюсь на локтях. – Мужика клею…

– Че, правда? – он смотрит на меня своими заиндевелыми глазами.

– Правда, правда. Двух зайцев сразу: и конкурента убрала – и мужика склеила.

– Врешь… – задумчиво прошептал конкурент.

– Лыжню! – попросила ошалелая от бега девушка в красных щеках.

Парень еще раз с недоверием оглядел меня.

– Беги – беги… – порекомендовала я.

– Дура – попрощался он и поспешил нагонять потерянное время.

Я сняла лыжи и пошла напрямик. Было бесконечно на все наплевать.

Сижу у подъезда Екатерины Николаевны. Гули – гули. По снегу ходят голуби с голодными глазами. Раньше здесь жила Екатерина Николаевна – она их кормила. Теперь ее нет, а гулям – то что? Гулям есть надо.

Из подъезда выходит тетка с коляской. В коляске она везет гражданина будущей страны. Нас не будет, а он будет – ему то что? Тетка идет по тротуару и ни о чем не думает.

А что, если сейчас встать – и наступая след в след, не сворачивая ни на шаг – идти до школы? Если дышать снегом и начинать предложения, которые не кончаются?

Я встаю и иду…

– Понимаете, Екатерина Николаевна… – говорю я.

– Понимаю… – молчит она.

– Я всех терпеть не могу…

– Ты терпеть не можешь… – молчит она.

Мы идем по снегу. Он лежит серый и мокрый, на нем грибницы собачьих фекалий. Тетька везет гражданина новой страны. Гражданин сосет лапу и тупо глядит вникуда.

– Жалко, что вы завещание… Мне бы квартиру… – говорю я Е.Н.

– Глупости… – смеется она.

– Не смешно, – думаю я…

И скоро – скоро кончится наш драгоценный разговор – мы нырнем, набрав воздуха, в месиво детских рук и ног, и мешочков со сменкой – и нас не станет. И время уйдет, как дети в школу.

Идти есть к матери не хотелось – я пошла к Урюковой. Открыла дверь ее мама. Я впервые заметила, что у нее овальное однотонно – розовое лицо с маленькими, узкими глазами.

– Вы приехали? – я не ожидала увидеть ее.

Она оставила открытой дверь и, ничего не ответив, ушла.

Я перешагнула через порог.

В квартире непривычно тихо. Слышно, как за стеной лает пес. Он лает низким грудным голосом, возбуждая в сознании образы огромных суровых собак, о четырех массивных лапах и алом языке.

– Здравствуйте! – я замечаю урюковского отца, который сидит на диване.

Он устало смотрит на меня, не узнавая, и, через паузу, кивнув головой, закрывает глаза руками. Все его движения кажутся медленными и нереальными, только лай с точностью метронома отбивает ритм времени.

– Я… Урюкову…Ой, за Светой, – объясняю я свое присутствие.

На кухне раздается плач урюковской мамы. Она вскрикивает и начинает тихо скулить. На ее вой соседский пес отвечает учащенным лаем. Мне становится страшно. Не разуваясь, я иду в комнату Урюковой. Заправленная кровать и стеллаж с книгами. Фотография с нашими тупыми, улыбающимися мордами. Карта Крыма с прочерченным красной линией путем. Пустота комнаты начинает гудеть, биться в висках. В чем дело? В чем дело? Мгновенное превращение недавнего предчувствия в реальность. Ужас от того, что тогда – день, может час назад, – еще можно что-то было сделать, а теперь – все… Начался новый отсчет. Лай.

В комнату заходит отец. Он медленно, тихо, будто не решаясь тревожить эту всевластную Пустоту, подходит к окну:

– Я не понимаю: зачем она сделала это…

– Что? – зная ответ, спрашиваю я.

– Убила себя. В 22 года! – он садится на кровать и плачет, – Мы же все делали… Деньги высылали, квартира…

– Она несчастна была? – он поднимает красные, зареванные глаза на меня.

– Да нет… Просто не понятно ради чего…

– Что? – спрашивает он.

– Да нет, ничего… – тихо отвечаю я, хотя ради чего жить – Урюковой, как и многим из нас, было совершенно не ясно.

Никита ждет меня у маминого дома. Он стоит у дерева, а над деревом серой выглаженной простыней висит небо.

– Как ты? – спрашивает он, разглядывая мое лицо.

– Не знаю…

– Про Урюкову слышала?

– Слышала… – отвечаю я.

Из окна на первом этаже тянет горячей сдобой. Холодно.

– Пойдем ко мне? – Никита берет меня за руку.

– Мне все равно. – Не скрываю я.

И мы идем. Оставляем следы на новом снеге. А потом мы поднимаемся, пьем чай и раздеваемся догола. И долго, мучительно занимаемся сексом. И, кажется, что мы оба попали в мутный водоворот, и нечем дышать, и невозможно остановиться. И густой солнечный свет через водную толщу, и темнота, почти смерть. И вот уже усталость легко спутать с нежностью.