Александр Егоров - Третья линия

Потом та Олечка с улицы Варшавской. Не тогда ли я решил рвать когти в столицу, а, мой ангел? Не ты ли мне подсказал этот выход?

Только нате вам — и здесь то же самое. История движется по спирали. Какой многозначительный символ, т-твою мать.

И что теперь? Велика Россия, а ехать некуда. За МКАДом все равно жизни нет.

Но нам туда и не надо.

Такси ползет по Третьему кольцу, как сперматозоид. Бессмысленно и неуклонно. В широком потоке других таких же.

— Не, ну это надо, — мотает головой водитель. — Ну что за бабы. Губы красит за рулем, а? Поглядывает на мои брюки, умолкает.

«Не верь жене и тормозам», — написано у него на торпеде.

Кстати: жениться? Ха-ха. Тоже любопытный вариант. Давай рассмотрим его, мой ангел, пов нимательнее.

Долбить свою самку душными ночами, в бетонной коробке. Выгугливать по выходным по главной улице Бирюлева, обняв сокровище пониже пояса, если достанет рука.

Раз в полгода — выводить в свет. В Каро-фильм, на российскую комедию.

Платить по ипотеке. Взять мебель в «Икее». В кредит, ясен пень.

Года через два накопить на Турцию. Полететь пьяным чартером в компании других ублюдков. У ребенка мигом заложит уши, он станет орать (он же не виноват, что его папа — неудачник).

В первый же вечер в отеле нажраться и высказать все. Побить гостиничную посуду. Без никаких последствий: система не замечает локальных конфликтов.

Почему ты улыбаешься, ангел?

У меня разыгралось воображение? Минуточку. Я ведь не нарисовал ничего необычного. Так живет подавляющее большинство добрых людей, из тех, кто никогда в жизни не брал в руки журнал «СМОГ» и уж тем более не написал туда ни строчки. Хотя бы в силу здоровой брезгливости.

Хотя я согласен с тобой, мой ангел. Этот расклад не для меня. Я, если помнишь, родом из Петербурга Достоевского. Так что же, тварь я дрочащая или справку имею?

Так что же (номер два) — в супермаркет, за топориком?

Был такой душный писатель Теодор Драйзер — тоже Федор, и тоже на «Д». Отгрузил он — по следам Ф. М. — весьма объемную «Американскую трагедию». Там некий хлыщ, опасаясь за личную карьеру, идет кататься на лодочке с беременной от него, хлыща, девушкой.

И за борт ее бросает в надлежащую волну.

А волны и стонут и плачут.

И бьются сами знаете обо что.

Заплатить бедняжке за аборт? Ну и сколько это теперь стоит? Не так-то и дорого, все как обычно. Микроубийство, цены доступные. Скидки студентам и молодым семьям.

Что ты вздрагиваешь, мой ангел? Тебе жалко эту маленькую никчемную жизнь?

А нас с тобой кто-нибудь жалел?

Нас кто-нибудь жалел, когда…

Сжать зубы. Думать о другом.

Получилось.

Получилось даже незаметно стереть слезы тыльной стороной ладони. И тупо следить за пейзажем.

— Нравится в Москве? — спрашивает водитель неожиданно.

Какого черта? Как он меня вычислил? Неужели по белым брюкам?

Я сглатываю слюну.

Вокруг нас давно уже — ад, — понимаю я вдруг. А я даже не заметил, когда мы свернули.

Да. Мне нравится это слово. Древний индоевропейский корень. В большинстве остальных языков — так и оставшийся глаголом. Да. Дай. Конечно, дам.

Я не просил. И не собирался брать. Но как-то очень скоро выбрался из своих белых альфа-самцовых джинсов и оказался у нее. С ней. В ней.

Да, мой скромный ангел.

Даже и не знаю, был ли это акт милосердия — и если был, то с чьей стороны?

На прелюдию ушло двадцать минут.

«Я хотел бы несколько дней пожить здесь», — сказал я.

«Что-то случилось?»

«Конечно, случилось, — сказал я как мог равнодушнее. — Только не допрашивай меня, хорошо?»

«Я не допрашиваю тебя!»

«Да? Как тогда это называется?»

«Что именно?»

«То, что сейчас происходит».

«То, что сейчас происходит. Гораздо менее важно. Чем. То. Как это происходит».

Ей казалось, что она произнесла это раздельно и увесисто, будто заколачивала гвозди в обшивку дубовой двери. На самом деле ее голос дрожал и дребезжал, как в рваном динамике дворовой магнитолы. Под конец там даже что-то хлюпнуло, в этом динамике, и что-то во мне дрогнуло в ответ.

А затем она удалилась в спальню. С явным намерением там разреветься.

Я не могу терпеть, когда взрослые женщины плачут. Это странный рефлекс, темный силуэт из заповедных закоулков детства, и ты будешь особенно милосердным, мой ангел-хранитель, если не станешь мне напоминать, отчего так случилось.

Говоря проще, я отправился следом. И помешал ей плакать.

Сделать это совсем нетрудно, если подойти сзади и обнять за — еще вполне обнимаемую — талию, прижаться белыми джинсами к ее халатику — и просто постоять вот так.