Александр Егоров - Третья линия

К концу первого семестра, успешно завершив курсовую — сценарий об одиноком кухонном философе эпохи застоя (привет, друг Юра!), Александра уже не помышляла об отъезде, оценив уникальную прелесть новой жизни. Свобода, отвязность — вот что было самым главным. Отдельное от действительности, искусственное, самодостаточное, колдовское пространство, заряженное творческим духом высокой пробы. Лекции, занятия в мастерских, обсуждения просмотренных киношедевров, премьеры в Доме кино, стихийные загулы, ночные бдения за письменным столом… Общее монастырское бытие, временно освобожденное от мирских долгов и обязательств. Оно держало цепко, как магнит.

Был конец восьмидесятых. Перестройка. Гласность. Эйфория.

Мурат почти все время находился рядом с Сашей — вместе ехали утром на курсы, вместе возвращались домой. Даже комнаты их в общежитии соседствовали друг с другом. Мурат стучал кончиком карандаша в стенку, напоминая о своем близком присутствии, и с замиранием ждал ответного сигнала — разрешения зайти на чашку кофе. Пока он варил на электроплитке кофе в джезве, Саша сидела с ногами на диване, подперев рукой голову, и наблюдала за его перемещениями: легкая поступь, бесшумные шаги, гибкое сильное тело, точные мягкие движения. Сухое тонкое запястье.

— Ты похож на животное.

Он белозубо улыбнулся:

— На какое?

— Еще не знаю, надо подумать.

Мурат разлил по чашкам кофе с пенкой, присел рядом.

— Ты очень много молчишь, — сказала Александра, вздохнув. — Я устаю от твоего молчания. Тебе нечего сказать?

— Я не молчу. Я все время разговариваю с тобой. Только без слов.

Александра снова вздохнула, сделала глоток хорошо заваренного кофе.

— Ну давай, что ли, учиться разговаривать. Как говорит наш профессор: артикулировать мысли. Не зря ж тебя здесь философии учат. — Она устроилась поудобнее на диване, подтянулась, сложила ладошки вместе. — Начнем с простого: я задаю вопрос, ты отвечаешь. Скажи, друг мой степной кролик, чего ты ищешь в жизни?

«Кролик» вжал голову в плечи: ему показалось, что она издевается над ним.

— Не знаю. Просто живу.

Александра нетерпеливо побарабанила пальцами по поручню дивана и сказала, что никто не живет «просто», человек на то и человек, чтобы осмысливать себя и окружающий мир; это и есть труд души — вытаскивать из себя то, что ты действительно чувствуешь, и воплощать в слово… извлекать из хаоса форму.

Мурат молчал, подпирал кулаком подбородок, вдруг сказал:

— Суть вещей раскроется сама, если не насиловать их умом, надо просто чувствовать.

Александра обалдела. Была в этом восхитительная, недоступная ей восточная правда.

Она сделала мягкое кошачье движение спиной и вкрадчиво спросила:

— Как же мне узнать, что ты чувствуешь? Без слов?

— Ты знаешь, что я чувствую! Дай руку! — Он посмотрел в глубину ее зрачков. — Разве ты не слышишь меня?

И она услышала. Услышала, как шумит древняя кровь в его жилах, кровь кочевников, истомленных солнцем скитальцев, услышала тишину дремлющих степей, мягкий перестук лошадиных копыт и полную первобытной печали песнь одинокого всадника, зов его томящегося любовью сердца…

У Александры перехватило дыхание.

— Что ты в нем нашла? — поинтересовалась подруга Надя, когда приехала в Москву навестить Александру. — Вы же абсолютно разные.

— На дичинку тянет, — отсмеивалась Саша. — Память моих азиатских предков.

Надя неодобрительно качала головой:

— Столько нормальных, умных, талантливых людей вокруг тебя, а ты…

— А мне нормальные как раз и неинтересны… Он как-то по-другому устроен, чем все знакомые мне люди… Другой инструмент познания — не рациональный, а чувственный.

— Я не знаю, какой там у него инструмент познания, но в тех редких случаях, когда он открывает рот, то говорит довольно банальные вещи, — заметила Надя.

— Но иногда попадает в самое яблочко! — горячо отозвалась Саша.

— Не заметила, извини, — снова остудила Надя. — Ну, деликатный, вежливый, наверное добрый, плов хорошо готовит…

— Понимаешь, в нем нет европейской агрессивности, амбициозности, — подхватила Саша, — насаждения самого себя, и при этом — чувство собственного достоинства.

Наде не нравилось, с какой горячностью Саша говорит о новом знакомом, — так говорят только об очень дорогом и важном.

— Смотри, Сашка, не увязни в потемках чужой души, Восток — дело тонкое.

— Не увязну, — пообещала Александра.

Мурат уехал внезапно, не попрощавшись.