Евгений Будинас - Перловый суп

Мы тогда в своем кругу были наэлектризованы самизда-товскими текстами Роя Медведева, песнями Александра Галича, попытками оправдания Сталина (признаки этого стали появляться на страницах официальной печати). А Женя спокойно сказал (и сейчас помню, как дымок вьется над его сигаретой), что вот вы так лихо говорите о Сталине, и думаете, что о нем можно только так, и что все думают так же. А в нашей" семье, например, никто не смеет сказать о нем плохо. Во всяком случае — при матери. Потому что он спас моего брата от смерти. Такова легенда. Мать никому не позволила бы в своем доме таких слов... В нашем доме он святой.

И рассказал, что в годы войны старший брат Леонард был тяжело ранен. Спасти его могла сложная операция в Москве, а в условиях военного госпиталя, где он оказался, шансов не было. И мать написала письмо Сталину. И случилось чудо. Дошло или нет письмо до адресата — никто не знает, но вскоре из центра пришло распоряжение. Брата самолетом переправили в Москву, и он был спасен.

Где правда в этом изложении, а где фантазия — не знаю. Ведь это было в характере Будильника — сфантазировать половину текста, лишь бы не дуть в общую дудку. И тут есть (кажется) ключик к разгадке Женькиной главной (пожалуй) особенности, выражавшейся в полном отсутствии робости перед авторитетами всех видов и властными кабинетами (кроме высокой жизненной энергии и литературной одаренности). Прибалтика ведь почти не жила под прессом сталинского авторитета. А в наших краях этот «авторитет» гулял по дворам и весям уже три поколения, и успел сформировать у людей неистребимую робость. В наших краях прочно бытовало (бытует и сейчас) настроение, что «все бесполезно». А в непуганых краях могла сложиться иллюзия, что «все можно». Этой своей иллюзией прибалтиец Будинас и выделялся. Конечно, мы тоже иногда бывали не менее нахальными, чем он. Но нам при этом приходилось бороться со своей робостью, а у Будильника это получалось само собой.

Как-то я рассказал Будинасу о своем друге Жене Власенко, который вдруг оставил техническую службу (протекавшую, казалось, вполне успешно) и поступил в провинциальный театр. И тоже работал успешно. Через пару лет он попытался пристроиться в какой-нибудь московский театр (семья-то была в Люберцах). В театрах он оставлял открытки со своим адресом, на случай появления вакансии, но тщетно. В отчаянии он принял предложение на хозяйственную, очень высокооплачиваемую должность в какой-то таежный поселок (семья устала от двухлетнего актерского безденежья). Но ехать туда можно было только с серьезной домашней собакой, поскольку места там криминальные. Семья уже занялась поисками подходящего пса. И тут приходит открытка — приглашают явиться в отдел кадров Большого Театра. Его сразу приняли в миманс. Счастливый, он возвращается из театра домой с радостной вестью. Ему навстречу бегут жена и две дочки, все безумно возбуждены — нужны срочно 200 рублей. Им предложили щенка, они его уже видели, влюбились с первого взгляда, и кроме этого щенка, им больше ничего в жизни не надо...

Так в одночасье они получили работу в театре, любимого пса и долг в 200 рублей.

Будильник слушал внимательно, посасывая трубку. Потом сказал: «Подари мне этот сюжет!».

Тогда я понял, что Будинас теперь — писатель. Теперь Жизнь и Текст для него неразделимы,

В конце 1980-х годов подули иные ветры, страна стала закипать. Поднимались экологические волнения, межнациональные вспышки, голодные бунты, на наши головы высыпалось столько нового, интересного, ранее запретного, что, несмотря на пустые прилавки, голодные животы, мы испытывали эйфорию от уже наступивших и грядущих перемен. Казалось, что в любом случае «завтра будет лучше, чем вчера». Но где-то уже появились горячие точки. Доходили слухи, что и в Минске неспокойно, гремело незнакомое слово «Куропаты». Приходила тревожная догадка: «не обошлось там без Будильника...».

И однажды он позвонил: он в Рязани, на два дня. Очень занят — снимается документальный фильм по его сценарию, о рязанской мясомолочной авантюре 1958 года. Освободится вечером, придет с оператором, они принесут водку, а мы должны приготовить что-нибудь покушать...

С едой было тогда туго, но местные куры по 2 руб, 65 коп. в Рязани еще продавались (вскоре и их не стало). Так что нам с женой Леной удалось накормить «киношников».

Мне показалось тогда, что Женя почти не изменился внешне. Стройный, глаза живые, реагирует быстро, но не поспешно. С ним был оператор, крепкий красивый парень, даже обаятельный, с черной бородкой, и уже с именем — недавно получил какую-то киношную премию за репортажи в горячих точках. Горячие точки — его «жанр». К стыду своему, фамилию его я забыл. После Рязани он должен был снова ехать в какую-то горячую точку (кажется, в Таджикистан). Не более чем через месяц из теленовостей мы узнали, что он убит. Поймал пулю с камерой в руках.