Юрий Поляков - Гипсовый трубач

— А нельзя ли напустить на Ибрагимбыкова ваших энергетических глистов? — с нарочитой серьезностью спросил игровод.

— Издеваетесь?

— Неплохая мысль! — поддержал отец Змеюрика.

— В принципе, конечно, можно, но ведь это же фактически убийство!

— Нет, к убийству я еще не готов… — покачал головой режиссер и принялся чистить трубку.

В этот момент дверь приоткрылась, и в кабинет канцелярской тенью скользнула секретарша:

— Аркадий Петрович, к вам Иннокентий Мечиславович!

— Наконец-то! Зовите же! — расцвел Огуревич.

Кокотов сразу узнал в госте правнука Яна Казимировича Кешу. Загорелое спортивное лицо молодого человека выражало торопливую и беспредметную доброжелательность. Одет он был со вкусом: дорогой серый костюм, белоснежная сорочка, неброский, но элегантный офисный галстук и ярко-рыжие ботинки с дырчатым узором на мысках. В руке Болтянский-младший держал скромный коричневый портфельчик с деликатным, но приметным знающему глазу тиснением «Меркурий».

— Я, кажется, опоздал? — спросил Кеша, улыбнувшись, отчего его доброжелательность сделалась еще беспредметнее.

— Ничего-ничего! — успокоил Аркадий Петрович. — Мы сами только вот недавно собрались. Советуемся…

— Пунктуальнее надо быть, юноша! — заметил Меделянский недовольным голосом, так как успел сравнить свою обувь с рыжими штиблетами молодого пижона.

— Простите, в Москве такие пробки! — извинился правнук, придав улыбке оттенок раскаянья.

— Не удивительно! — возмутился Гелий Захарович, рассмотрев также и фирменный вензель на портфеле. — Надо было в девяностые дороги с развязками строить, а не виллы на Лазурном Берегу!

— Неужели вы всерьез думаете, что кто-то станет давиться за власть, чтобы потом строить вам дороги, а не себе — виллы? — усмехнулся режиссер.

— А вы… вы, значит, и есть тот самый господин Меделянский? Я же вырос на вашем Змеюрике! — воскликнул Кеша.

— На котором из двух? — не удержался Кокотов, намекая на вторую, капиталистическую редакцию повести.

— Не вы один, — подобрел старик, пропустив мимо ушей колкость писодея. — А вы, собственно, кто?

— Ах, совсем забыл представить! — спохватился Огуревич. — Иннокентий Мечиславович — правнук нашего дорогого Яна Казимировича.

— Да, дедушка просил вам помочь. — Молодой человек кивнул соавторам как старым знакомым.

— А чем вы, собственно, можете нам помочь? — подозрительно спросил игровод. — Нам даже Скурятин не помог.

— Скурятин — чиновник. А я юрист.

— Юристы, как сказал Сен-Жон Перс, — это люди, которые с помощью закона попирают справедливость.

— Надо же! Никогда не слышал… Здорово! Ну, господа, не будем терять времени! У меня сегодня еще переговоры, а ночью я улетаю во Франкфурт… — Кеша мельком глянул на часы, с которыми его не пустили бы к Скурятину даже на порог.

— Надолго? — завистливо спросил Огуревич.

— Нет. Утром совет директоров, к вечеру вернусь. Итак, что мы имеем?

— Мы имеем? Хм… Пока Ибрагимбыков имеет нас! — скаламбурил Жарынин.

— Давайте, Дмитрий Антонович, не будем упражняться в остроумии! Если лично вам не удалось помочь «Ипокренину», это еще не значит, что бой проигран! — сквитался Меделянский за платиновую дощечку для марсиан. — Я как председатель фонда «Сострадание» в некоторой мере отвечаю за судьбу ДВК…

— Хорошо, что вы об этом наконец вспомнили! — мгновенно дал сдачи режиссер.

— …И хочу знать реальное положение вещей, — пропустил колкость мимо ушей отец Змеюрика. — С чем мы идем в суд? Каковы наши шансы?

— А разве господин Огуревич вам не доложил? — удивился правнук.

— Конечно доложил! — заволновался Аркадий Петрович. — В общих чертах доложил…

— Нет, господа, в общих чертах не годится, — покачал головой Кеша. — Чтобы правильно выстроить защиту, мы должны знать, сколько акций у Ибрагимбыкова.

— Каких таких акций? — даже привстал от удивления Жарынин.

— Акций ЗАО МСУ «Кренино», — объяснил юрист.

— А если по-русски? — с угрозой спросил игровод.

— Закрытого акционерного общества «Медико-социальное учреждение „Кренино“».

— Что ж ты мне, хорек торсионный, врал, что занял деньги под землю?!

— Я не хотел вас раньше времени огорчать, — отозвался Огуревич, даже не обидевшись на «хорька».

— Та-ак, понятно… — Жарынин гневно прошелся по кабинету, с особой ненавистью почему-то глянув на портрет пучеглазой Блаватской. — И с каких это, интересно, пор мы стали ЗАО?