Юрий Поляков - Гипсовый трубач

— Конь в пальто! Мы еще позвоним! — грубо ответил телефонный хам и дал отбой.

Юлия Сергеевна без сил опустилась на диван, телефонная трубка, оставшаяся в ее неподвижной руке, тихо плакала короткими гудками. Лицо женщины, еще несколько мгновений назад молодое, сильное, гордое, вдруг стремительно постарело и устало от жизни: взгляд погас, обозначились морщины у глаз, складка отчаянья прорезала лоб. Даже тело, такое прежде призывное и упругое, вдруг сделалось ненужно-тряпичным, как у любимой куклы, оставленной малолетней ветреницей…»

«Ненужно-тряпичным — это сильно! — мысленно похвалил себя автор. — И Набоков бы не побрезговал!»

С этими мобилизующими мыслями он снова возложил перста на алтарь клавиатуры, но теперь ему помешал местный телефон. В древней мембране задребезжал голос Жарынина — игровод был энергично пьян:

— Ну что, работаете, негритянище вы мой?!

— Работаю. А вы как? — холодно ответил «негритянище».

— Я? Бьюсь с расточителями русского единства! Только что взял Одессу! Новороссия почти уже наша. Сразу сделал русский язык государственным. На украинской мове теперь можно только петь!

— Поздравляю! — еще холодней отозвался Кокохов.

— Спасибо, коллега! Да, совсем забыл! Про «крепко сбитые кучевые облака» и «замученные кружки лимона» писать не надо. Про «маленькую беззащитную птичку» тоже не стоит! Синопсис должен быть прост и краток, как рапорт дебила. Никаких виньеток, миньеток и завитушек! Ясно?

— Ясно! — окончательно обиделся писодей. — Могли бы и не напоминать! Я же не напоминаю вам про «гавань талантов»!

— Ладно-ладно, — примирительно засмеялся режиссер. — Работайте! Помощь придет!

— Замовкны! — послышался пьяный бас Пержхайло. — Пый, гад! Б’емося за Луганськ!

Несколько минут писатель старался унять рвущуюся из сердца обиду и чуть не хватил кулаком в опасной близости от ноутбука. Особенно задело его оскорбительное в своей загадочности слово «миньетки». Но Андрей Львович быстро остыл. Во-первых, подумал он, если Жарынин до сих пор помнит про «крепко сбитые облака» и про «измученный кружок лимона», значит, кокотовская проза сильна, точна и незабываема. Во-вторых, кто мешает сохранить эту изумительную сцену про женщину под душем для новых сочинений? Никто. Повеселев, писодей открыл новый файл, назвав его «Гиптруб-3», скопировал туда написанное и довольно быстро упростил текст, даже получая удовольствие от воинствующего минимализма. Попутно ему пришла в голову великолепная идея: дочь Варвара, идя домой, покупает, повинуясь странному порыву, журнал с портретом своего биологического отца, которого никогда прежде не видела.

«Комната. Бедность со следами былого достатка. Звонит треснувший, обмотанный скотчем телефон. Красивая зрелая женщина принимает душ и не сразу улавливает звонок, а услышав, накидывает халат и спешит к телефону.

— Алло?

— Юлия Сергеевна? — спрашивает развязный мужской голос.

— Да!

— Передай своему уроду, что у него осталась неделя. Поняла?

— Это кто?

— Конь в пальто! Мы еще позвоним!

Короткие гудки. Женщина меняется в лице, устало садится на диван. Нет, она уже не молода, ей под сорок.

Входит дочь с покупками.

— Мама, можно телефон? — набирает номер. — Макс, я дома. Уже соскучился? Я тоже.

Не слушая этот щебет, Юлия Сергеевна останавливает взгляд на глянцевом журнале „Умный рынок“, принесенном дочерью. На обложке портрет ухоженного мужчины и шапка: „Борис Козлов в бизнесе и дома“. Она листает журнал. Как всегда, мало слов и много фотографий. Вот Козлов ведет совет директоров в роскошном офисе. Вот играет на корте с президентом. Вот ныряет в теплом море цвета свежего тосола (подумав, Кокотов стер это сравнение, но запомнил на будущее). Вот он ужинает при свечах с женой Ксенией…

Юлия Сергеевна закрывает журнал и долго вглядывается в лицо на обложке. Дочь как раз заканчивает разговор.

— Варя, ты стала читать „Умный рынок“?

— Нет, мамочка, просто мне понравилось это лицо. Захотелось взять с собой…

— Чем понравилось?

— Не знаю… Ты что сегодня такая?

— Они опять звонили.

— А где папа?

— Пытается получить кредит в банке.

— Получит?

— Не знаю, не знаю…»

Но тут вновь подала голос тоскующая Сольвейг.

— О, мой рыцарь! Что вы делаете?

— Работаю над синопсисом, — подавляя удушливый восторг, степенно ответил в трубку Кокотов.