Юрий Поляков - Гипсовый трубач

— Я тоже! — обрадовался Кокотов, вспомнив Веронику, сбегавшую на годичные курсы и затрещавшую по-английски как сорока.

— А полиглоты — так и просто глупы! — углубил свою гипотезу режиссер. — И это понятно: в голове у них столько иностранных слов, что для мыслей просто не остается места.

— Да, я замечал… — согласился писодей, подумав о Мрееве, болтавшем, вопреки нетрезвому образу жизни, на трех языках.

— Как приятно, коллега, когда мы друг друга понимаем! — улыбнулся Жарынин. — И я поклялся: если вернусь, обязательно всерьез займусь английским.

— Почему «если»? Вы хотели остаться?

— Конечно! Как все, я мечтал выбрать свободу.

— Почему же не выбрали?

— Верите ли, я даже отправился просить политического убежища, но меня обогнал композитор. Он так торопился, на лице его была такая решимость, что я невольно замедлил шаг… Что есть, подумалось мне, свобода? В сущности, как сказал Сен-Жон Перс, всего лишь приемлемая степень принуждения. Не более. И ради того чтобы одну степень принуждения, домашнюю, привычную, поменять на другую, еще неведомую, чуждую, я оставлю родную страну? Брошу верную жену, любимых подруг и, наконец, животворный русский бардак, питающий соками наше великое искусство?! Нет! Как я буду жить среди этих странных англичан, которые говорят так, точно у них отнялась нижняя челюсть? А как любить британских женщин, похожих на переодетых полицейских?! Нет! Никогда!

— А что же композитор?

— Добежал — и ему дали убежище. Вы думаете, он теперь пишет музыку к голливудским фильмам? Ошибаетесь, коллега, он три раза в неделю ходит в ресторанчик «Борщ и слезы», чтобы играть на пианино попурри из советских шлягеров, и счастлив, если кто-то бросит ему в кепку фунт или два. Иногда приглашают на Би-би-си, чтобы он рассказал, как в КГБ его зверски пытали, заставляя писать саундтреки к идеологическим киноподелкам, и он, чтобы продлили вид на жительство, врет, будто на Лубянке ему грозили наганом и пугали Магаданом. На самом же деле, чтобы музыкально прильнуть к «Молодому Энгельсу», он изменил близкому человеку, став наложником заместителя председателя Госкино, мерзкого отроколюбивого старикашки! И это вы, сэр, называете свободой? В общем, вернувшись в Отечество, я поспрашивал знакомых, и мне нашли учительницу английского языка — вдову тридцати пяти лет… Ого! Мы приехали. Потом дорасскажу…

Андрей Львович глянул на стоянку и обмер: красного «крайслера» не было. Вот тебе, бабушка, и «жду, жду, жду»! Автор «Кандалов страсти» обиделся и затомился совсем мальчишеской тоской, похожей на ту, какая охватывала его, если придя на первый урок, он не обнаруживал в классе Риту Истобникову, упорхнувшую на очередные танцевальные сборы. Валюшкина всегда это замечала и ревниво поджимала губы, мол, нашел по ком сохнуть! В такие дни она принципиально не подсказывала и не давала Кокотову свои всегда остро заточенные карандаши.

Жарынин иронично глянул на писодея и, усмехнувшись, посоветовал:

— Держитесь, коллега, и помните слова Сен-Жон Перса: «Разочарование для вдохновения — то же самое, что палочка Коха для туберкулеза».

— Идите к черту!

По дороге им встретился Агдамыч. Он как раз прикрутил новую дощечку и теперь наводил блеск грязным рукавом.

— Ого, и Бабель появился! — прочитал на ходу игровод.

— Он… — кивнул последний русский крестьянин. — Говорят, по женской части силен был, потому так и прозвали…

— Еще бы! Наставил рога самому наркому Ежову, за что и пострадал.

— Он пострадал за литературу! — желчно возразил обиженный на жизнь Кокотов.

— Бросьте, ни один писатель не пострадал за литературу. Все страдали за политику. А спать с женой шефа НКВД — это большая политика! — заметил режиссер и обратился к Агдамычу: — Ну как, служивый, научился водку из органона добывать?

— Вроде пошло… Вкус во рту уже есть… Огурец сказал, главное не останавливаться на достигнутом.

— Правильно, только вперед! — похвалил Жарынин и дал страждущему сотню.

У балюстрады соавторов нетерпеливо дожидались Ящик и Болтянский.

— Скорее, скорее! — замахал руками Ян Казимирович. — Аркадий Петрович велел, как появитесь, сразу к нему!

— Зачем?

— У него «мопсы»! — взволнованно объяснил старый чекист. — Очень важные переговоры!

— Какие переговоры могут быть с мопсами? Этот экстрасенс уже и с собаками разговаривает?

— Почему с собаками? — опешили ветераны. — Это писатели такие — мопсы!