Юрий Поляков - Гипсовый трубач

— Не может быть! — вздрогнул Кокотов, огорченный возвращением имени-отчества.

— Да! Все-таки из меня могла выйти великая шпионка. Тактику я выбрала безошибочно. Напиши я, что встретила другого мужчину или другую женщину, Флер стала бы за меня бороться. Объяви, что у меня СПИД, она бы бросилась на помощь и сама бы инфицировалась в знак любви… Не отстала бы. Нет! Никогда. Но КГБ — эти три буквы излечивают западников от всего, даже от большой однополой любви. Флер мгновенно остыла, словно ее опустили в жидкий азот, и написала, что никогда не простит мне пакт Молотова — Риббентропа!

— А пакт тут при чем? — опешил писатель.

— Не знаю… Странные они все-таки, европейцы. И ладно. Главное — отстала! Теперь надо было избавиться от Вадика. Когда я слышала его шаги в прихожей, меня начинало тошнить. Рядом с ним я чувствовала себя засахарившимся подарочным зайцем, которого забыли съесть. План я разработала заранее, зная, что Вадик регулярно запирается с Нелли в фотолаборатории. Я сделала, как и положено шпионке, дубликат ключа.

— Зачем? — удивился автор «Знойного прощания». — Неужели нельзя было…

— Нельзя! Вы не знаете Вадика. Во-первых, по-своему он любил меня, а во-вторых, ему страшно нравилось жить в моей квартире на Плющихе и ездить на дедушкину академическую дачу в Кратово. Он бы ни за что не отвязался. Провинциалы вообще народ приставучий и трудновыводимый!

— Это верно! — согласился Андрей Львович, вспомнив Веронику.

— Когда, осторожно отперев дверь, я вошла в лабораторию, то обнаружила в тусклом красном свете забавную картину: Нелли стояла на коленях и, казалось, надувала большую резиновую куклу, удивительно похожую на моего мужа. Вадик смотрел вверх и морщился, словно мучительно вспоминал чью-то забытую фамилию. Я невольно отметила, как он располнел и округлился за годы нашего брака. Завидев меня, девушка взвизгнула и, хватая одежду, умчалась. Он сначала потерял дар речи, а потом сказал, заикаясь: «Это не я!» Пока оформляли развод и лечили Вадика, пытавшегося отравиться химикалиями, я размышляла, чего теперь хочу от жизни. И поняла: я хочу стать богатой и независимой. Я не желала, как мой дедушка, сначала дружить с Вавиловым против Лысенко, а потом с Лысенко против Вавилова только ради сохранения академической дачи. Не желала, как моя мать, всю жизнь трепетать, что очередной главный редактор попрет ее из эфира. Я готова была отнять, украсть, убить, но любой ценой разбогатеть, а значит — получить независимость! Это стало моим новым наваждением! Тут и подвернулся Лапузин. А сколько времени?

— Без пяти десять…

— Я должна срочно звонить адвокату. Вы его видели! Но мы с вами обязательно продолжим нашу роскошную беседу. Вы завтра здесь? Никуда не уезжаете?

— Вообще-то мы собираемся с Дмитрием Антоновичем к одному серьезному человеку — отстаивать «Ипокренино». Но вряд ли завтра. А вы позвоните из моего номера! Я выйду… Потом еще посидим. Вино вот осталось… — неуклюже предложил Кокотов.

— Нет, нет, у этого вина слишком грустное послевкусие… Спокойной ночи! Я тоже завтра никуда не еду. Видите, как много у нас общего! И помните, Андрюша, вы герой моих первых эротических фантазий!

С этими загадочными словами она поцеловала его в щеку и ушла. Андрей Львович, допив кислое бордо, долго ворочался, стараясь как-то примирить свое новое знание о Наталье Павловне с неодолимым влечением к ней. Большеротая пионерка, сбежавшая от безответной любви в луга… Юная шпионка, умиравшая в объятьях спортивного кокаиниста… Голова профессора Доуэля, вышедшая из великодушия замуж за жадного фотографа… Наконец, грустная лесбиянка, хотевшая усыновить мадагаскарского младенца… И всех этих мысленных Обояровых он старался совместить и упрятать, как в большую матрешку, в нынешнюю, красивую, мудрую, тонкую, манящую Наталью Павловну, которая вдруг оказалась Железной Тоней. Писатель нежно отобрал у нее пистолет, чтобы «голая прокурорша» не застрелилась, и стал закапывать оружие в землю — все глубже, глубже и глубже… Из ямы его вытащил звонок внутреннего телефона:

— Алло, коллега, поздравьте меня! Я только что взял Керчь! — пьяным голосом доложил Жарынин.

Утром дверь номера с грохотом распахнулась, и в комнату вшатнулся Жарынин, не то чтобы пьяный, но и трезвым назвать его никто бы не отважился. Он был бледен, слегка неверен в движениях, но одет с той тщательной аккуратностью, с какой обычно одеваются, выйдя из долгого неряшливого запоя. Режиссер, если сказать по совести, находился в том особенном состоянии, когда организм и алкоголь, устав друг от друга, затаились до выяснения.