Юрий Поляков - Гипсовый трубач

— Испугались? Отобразит — тогда узнаете! Ладно, скоро придет новая мебель, выберу вам самую крепкую!

— Ну, спасибо! — неловко засмеялся профессор.

Слушая эти пикантные препирательства, Андрей Львович почти совсем успокоился: ну не будут же они, в самом деле, так дурачиться в присутствии человека, у которого обнаружено что-то страшное! В коридоре, поймав на себе взгляды пациентов, дожидавшихся в очереди, автор «Полыньи счастья» все-таки не удержался и спросил беззаботным, но почему-то хриплым голосом:

— Ну и что у меня там?

— Ничего страшного.

— А зачем анализ?

— Врач, Андрюха, должен сначала исключить самое неприятное!

— А что самое неприятное?

— Самое неприятное — похмельный синдром. Может, по чуть-чуть?

— Нет. Не могу. Зачем тогда анализы?

— Анализы на всякий случай, чтобы ты успокоился!

— А сколько надо заплатить? — спросил писатель, чувствуя во рту медный привкус скаредности.

— Нисколько.

— Как это?

— У нас сейчас один банкирчик полный осмотр проходит. То да се. Я на него запишу, он и не заметит. Фирма платит. Капиталистический коммунизм. Понял?

— А когда будет результат?

— Дня через три-четыре. Я тебе позвоню.

— Спасибо…

— Пока не за что. Не переживай! Скорее всего, это невус… — успокоил Оклякшин, глядя мимо одноклассника.

— Какой еще невус?

— Эпидермальный.

— Это что?

— Фигня по сравнению с мировой революцией! А я все-таки выпью…

Выйдя на улицу из больничного сумрака, Кокотов замер на ступеньках, ошеломленный яркой сентябрьской свежестью. Солнце выбралось наконец из кроны огромной липы и светило теперь беспрепятственно в полную осеннюю силу. Черно-белый кот так же спал, вытянувшись, под деревом. А вот одинокой полоски с телефоном умельца, прерывающего беременность взглядом, уже не было — оборвали. Андрей Львович вынул из ноздри ватку и убедился в том, что сковырнутая «бяка» больше не кровит. В воротах он обогнал деда «с очень хорошими анализами». Тот, согнувшись, кашлял, клокоча и задыхаясь. Старушка-дочь терпеливо дожидалась, пока приступ закончится, и на ее лице застыла гримаса измученного сострадания.

Кокотов чувствовал в сердце ту радостную беззаботность, какая овладевает нами, если неприятности, казавшиеся непоправимыми, рассеиваются благосклонным мановением судьбы. Единственное, что слегка омрачало настроение, так это непонятное слово «невус». С одной стороны, в нем брезжил смутный признак опасности, намек на неведомое, на «невесть что» . С другой — просвечивало что-то пустячно-легкомысленное, созвучное выражению: «А он и в ус не дует!» . Чтобы уничтожить сомнения, писатель рванул по бульвару до Мясницкой, а потом налево — в «Библио-глобус». Шагая к цели, автор «Кентавра желаний» зачем-то сравнивал встречных молодых женщин с Натальей Павловной.

На углу переулка, где в советское время помещался известный всей Москве рыбный магазин, Андрей Львович вспомнил семейное предание о том, как в тетю Нину, сестру Светланы Егоровны, возмущенный продавец бросил селедку. Дело было так. Нина Егоровна от рожденья обладала двумя удивительными качествами. Она молниеносно считала в уме, никогда не ошибаясь и периодически посрамляя кассовые аппараты, частенько выдававшие неверную сумму. Окрестные кассирши панически боялись тетю Нину и, наверное, поэтому, подсчитывая стоимость ее покупок, часто ошибались, правда, всегда в свою пользу. А еще она на глазок могла определить массу взвешенного куска мяса, колбасы или сыра с точностью до десяти граммов, что бы там продавцы ни мудрили со своими гирьками. И вот однажды, отстояв длинную очередь за дефицитной атлантической сельдью пряного посола, Нина Егоровна достигла прилавка и стала выбирать себе подходящую рыбку. Делала она это с такой неторопливой дотошностью, будто жила не при умеренном социализме, а в грядущей эре избыточного изобилия. Одна сельдь была отвергнута за отсутствие икры, вторая за подозрительно красный цвет глаз, третья за худосочность, четвертая за несвежесть жабр, пятая просто так — из неприязни… Под нарастающий ропот очереди она наконец выбрала себе настоящую малосольную красавицу, которую продавец, огромный и не очень трезвый мужик, явно припас для себя.

— Четыреста семьдесят пять граммов! — объявил он с обидой и, вынув из-за уха карандашик, чиркнул циферки на серо-коричневой оберточной бумаге.

— Четыреста шестьдесят, — мягко уточнила тетя Нина.