Юрий Поляков - Гипсовый трубач

— Ваш пропуск, пожалуйста!

— Я… у меня… — замялся Кокотов.

— Вам, наверное, в поликлинику?

— Нет, мне в «Панацею».

— Вы, вероятно, на первичный осмотр?

— Да… вероятно…

— К кому?

— К Оклякшину.

— К Павлу Григорьевичу? Вы уверены, что не ошибаетесь? — с деликатностью викторианского джентльмена уточнил охранник.

— Уверен.

— Что ж, проходите прямо, возле регистратуры — направо, а за кассой — налево. — Чоповец с сочувственной укоризной глянул на полиэтиленовую рвань, еле державшуюся на кокотовских ботинках.

Писатель все понял, присел на мягкий диванчик и переобулся в новенькие, бесплатные бахилы, еще не утратившие острого химического запаха. Раскланявшись с вежливым стражем, он двинулся в указанном направлении, размышляя о том, насколько двести долларов, прибавленных к зарплате, могут изменить поведение человека. Регистратура выглядела как рецепция дорогого отеля, а касса была отделена пуленепробиваемым стеклом; за ним виднелось девичье лицо, печальное, как и у всех, кто считает чужие деньги. Свернув налево, Андрей Львович наконец увидел белоснежную дверь с табличкой:

Дверь оказалась заперта. Кокотов вынул из кармана бумажку с телефоном Оклякшина, хотел набрать номер, но вдруг обнаружил, что «Моторола» окончательно сдохла. Он смирился, сел на стул и приготовился ждать. Мимо сновали хорошенькие, как на подбор, медсестры, проходили с неторопливой целеустремленностью врачи, пробредали пациенты, которых можно было разделить на три категории. Первые, энергичные, уверенные в себе, всем видом показывали: мы здесь лишь затем, чтобы улучшить свое и без того отменное здоровье, а также развеять некоторые пустяковые сомнения. Вторые были растеряны, на лицах появлялся и исчезал ужас поставленного диагноза. Третьи уже ничему не верили, почти примирились со скорым исчезновением и медленно шаркали, храня тайну этого невозможного примирения глубоко в себе…

Посидев некоторое время, писатель вежливо остановил медсестру, несшую в лабораторию пробирки с чьей-то бордовой кровью.

— Извините! А П-павел Г-григорьевич?.. — заикаясь от робости, спросил автор «Кандалов страсти».

— Он в здании. Ждите! — Она глянула на пациента с дружелюбным равнодушием и проследовала по коридору зовущей походкой, почему-то особенно заметной у женщин в белых халатах.

Чтобы отвлечься от мук ожидания, Кокотов стал перебирать и рассматривать журналы, вперемешку лежавшие на стеклянном столике. Издания тут были разные: медицинские, политические, глянцевые… Имелся даже прошлогодний «Плейбой». Он вспомнил, как Колька Рашмаджанов притащил в класс «Плейбой» с роскошной грудастой девицей и силуэтом ушастого кролика на обложке, а Пашка Оклякшин купил у него журнал, чтобы дразнить девчонок…

Кокотов учился с Оклякшиным в одном классе. Друзьями они никогда не были, но и не враждовали. Впрочем, какая, в сущности, разница? Ведь одноклассники — это твое первое человечество. Десять лет ты изо дня в день встречаешься с одними и теми же маленькими людьми, вы вместе страдаете, забивая голову необходимым мусором знаний, взрослеете, на глазах друг у друга превращаясь из неусидчивых наивных мальчиков и девочек в юношей и девушек, уже почти готовых к разрушительной тайне любви. Именно с одноклассниками ты впервые переживаешь все то, что потом, повторяясь, будет согревать, вдохновлять, будоражить, корежить или уничтожать взрослую жизнь. Первые радости, огорчения, привязанности, дружбы, влюбленности, клятвы, измены, — все, все оттуда, из школьного класса! Даже первая смерть — и она оттуда…

Бэлка Хабидуллина умерла в девятом от перитонита, когда поехала на зимние каникулы к бабушке в глухую деревню под Казанью. Дороги замело — и ее просто не смогли вовремя довезти до районной больницы. Бэлка воспитывалась в суровой татарской семье. Девчонки, округлив глаза, рассказывали, как после каждого школьного вечера с танцами бдительная мать укладывает ее на стол и проверяет нерушимость девственности. Возможно, подружки и врали, но краситься родители Бэлке точно не разрешали, хотя все ее сверстницы давно таскали в портфелях косметички и обсуждали сравнительные достоинства польской и югославской туши. Когда Хабидуллину всем классом хоронили, Кокотов заметил, что спящее лицо мертвой сверстницы накрашено, а закрытые глаза подведены с какой-то тщательной восточной избыточностью, словно безутешные родители просили у нее запоздалое прощение за свою непоправимую теперь строгость.