Юрий Поляков - Гипсовый трубач

В эти окаянные годы на строгое лицо Афросимовой легла тень жесткого недоумения, переходящего в отчаянье. Еще год-два — и тень эта до неузнаваемости исказила бы Тоню, превратив ее в уродливый обломок государственной машины возмездия. Сколько я повидал таких обломков, когда ходил за дефицитами в распределитель на Мясницкой! Вам приходилось там бывать?

— Нет, — ответил Кокотов и поджал губы.

— А мне приходилось. Когда я ждал ареста после запрета «Плавней», диссиденты поддерживали меня, подкидывали талоны в распределитель для старых большевиков.

— У них-то откуда талоны счастья?

— Андрей Львович, я иной раз просто поражаюсь вашему историческому невежеству! Все советские диссиденты — отпрыски знатных большевиков, служивших по большей части в ОГПУ-НКВД, и когда внуки, молодые-горячие, организовывали разные там стокгольмские и хельсинкские группы, их заслуженные дедушки и бабушки продолжали получать от Советской власти персональные пенсии и пайки. Однажды мы с отказником Борькой Иткиным пригласили в гости двух филологинь, обчитавшихся запрещенным Солженицыным, и, чтобы не ударить в грязь лицом, пошли на Мясницкую взять икорки, севрюжки, сырокопченостей и сладенького. К распределителю был прикреплен Борькин дед, в прошлом одесский грузчик. В тридцатые ему довелось служить следователем на Лубянке, где его уважительно звали Семен Гиря, так как, обладая чудовищной силой, он во время допросов подбрасывал на ладони пудовую гимнастическую гантель, что действовало на подозреваемых безотказно. Ну, отоварились мы, пошли к выходу, и вдруг Иткин шепчет мне на ухо: «Посмотри-ка вон туда, скорее!» Гляжу: ничего особенного — ветхая старушка, одетая в серое пальто, словно перешитое из парадной шинели, и барашковую шляпку, будто переделанную из полковничьей папахи. Стоит она у прилавка и скрюченными пальцами, трясущимися в такт дрожащей челюсти, пересчитывает мелочь. «Смотри, смотри и запоминай: это великая Соня Раз-Два-Три! А почему „Раз-Два-Три!“?» — спрашиваю. «А потому что она влегкую раскалывала любого мужика-подследственного! Вставляла яйца в дверь и со словами „раз-два-три“ тянула ручку на себя. На „три“ сознавались все и во всем! Сама-то потом „пятнашку“ оттянула!»

Старуха, видно, поняла, что мы шепчемся о ней, и строго на нас оглянулась. Ее лицо было сплошь изрезано морщинами, но это были не добрые морщинки наших бабушек, а злые, жесткие складки, похожие на рубцы. В ее бесцветных слезящихся глазах вдруг вспыхнула какая-то бесчеловечная бдительность. Не могу, коллега, объяснить, но у меня от этого взгляда аж спина вспотела. Тут у нее из дрожащей руки посыпалась мелочь, я нагнулся, поднял и подал. «Спасибо, молодой человек!» — продребезжала она и чуть заметно улыбнулась. Думаю, именно так она улыбалась расколовшемуся у двери подследственному. Вот что, Андрей Львович, может сделать с женщиной работа в органах!

— А как филологини? — невольно полюбопытствовал Кокотов.

— Никак. Легко возбуждаются, но слишком академичны. Однако вернемся к Афросимовой: с ней случилось то, чего никто не мог даже предположить, — Железная Тоня влюбилась! Влюбилась так, как могут влюбляться лишь неприступные, самоохлаждающиеся женщины, которые посвятили себя профессии и семье. Влюбилась страшно, бесповоротно, судь-бо-лом-но! — Жарынин строго посмотрел на соавтора.

— В кого?

— Вы не забыли в синопсисе прописать подлеца-фотографа?

— Не забыл!

— Наталья Павловна вас не очень отвлекала?

— Нет, она приехала, когда я уже закончил.

— В следующий раз обязательно купите выпивку сами. Не жадитесь!

— Хорошо. А в кого влюбилась Афросимова?

— Ей поручили одно очень щекотливое дело. Помните скандал с фильмом «Скотинская мадонна»?

— Смутно. Там что-то подделали…

— Совершенно верно! И не что-то, а «Сикстинскую мадонну»! Но даже не это главное. Фильм снимался на казенные деньги к шестидесятилетию Победы и должен был прославить подвиг нашего народа в борьбе с фашизмом. В данном случае речь шла о героическом спасении Дрезденской галереи советскими воинами. Сценарий написал, естественно, Карлукович-старший, снимал, конечно, Самоверов-средний, а продюсером стал, разумеется, Гарабурда-младший.

— Все знаменитости!

— Вот именно, — фыркнул режиссер, глянув на писателя с мимолетным презрением. — А фильм вышел про то, как победители мородерствовали в разрушенном Дрездене, грабили изобильные немецкие дома, унося все, от рояля до губной гармошки, насиловали беззащитных белокурых фройляйн, пытали, расстреливали, глумясь, школьников, пойманных с фаустпатронами, которые несчастные подростки, поверив расклеенным листовкам, несли сдавать в комендатуру… «Гитлерюгенд! Хальт! Нихт шиссен! Та-та-та-та!»