Юрий Поляков - Гипсовый трубач

Да-а, раньше для такой работы нужен был профессионал-художник. А теперь тюк-тюк — и готово. Тая Носик здорово рисовала шрифты разноцветной тушью при помощи специальных плакатных перьев, напоминавших крошечные скребки и вставлявшихся в обычную ученическую ручку. А ведь Кокотова и с его первой женщиной тоже может свести судьба. Случайно. Скажем, на улице. Как она теперь выглядит? Ей ведь сейчас где-то за пятьдесят. Не дай бог, превратилась с мясистую развалину, вроде Лорины. Почему жизнь из одних делает антикварных дам, наподобие Ласунской, а других превращает в неряшливых, дурно пахнущих старух? Интересно, какой стала Тая? Впрочем, если она не завязала с дурью, вполне возможно ее уже нет на свете. Наркоманы умирают рано…

Писатель стукнул себя кулаком по макушке, отгоняя лишние, посторонние мысли, и приступил к синопсису. Задача не казалась ему особенно сложной, так как, по его мнению, всю историю, оттолкнувшись от «Гипсового трубача», придумал он сам, а Жарынин только мешал, изредка высказывая дельные соображения. Но, видимо, из-за отсутствия «Мудрой обезьяны», первая фраза долго не давалась, сопротивляясь с мускулистым упорством спортивной девственницы. Однако человек, сочинивший семнадцать романов для серии «Лабиринты страсти», знал множество хитрых способов впрячь трепетное, как лань, и пугливое, как газель, вдохновенье в ломовую телегу литературной необходимости.

И вот:

«Популярный политик, депутат Госдумы Лев Николаевич Логунов под простодушные аплодисменты избирателей сошел с трибуны старенького сельского клуба, где еще сохранились крикливые советские лозунги, а большой пыльный бюст Ленина стоял в захламленном углу лицом к стене, как провинившийся мальчик. Это был уже четвертый за сегодняшний день митинг, оставалась последняя встреча в соседнем поселке, километров за десять отсюда. Челядь из предвыборного штаба торопила шефа, а он все раздавал автографы, с интересом поглядывая на румяных молодых доярок…»

Кокотов похвалил себя за Ильича, поставленного в угол Истории, и за придуманную после долгих колебаний фамилию главного героя. Вроде бы, Логунов и Логунов… А убери-ка первое «о» — и получится «Лгунов». То-то!

Чтобы не спугнуть тягучее работящее вдохновение, Андрей Львович на обед и ужин бегал с намеренным опозданием, когда даже самые медлительные ветераны уже гуляли по аллеям или смотрели сериалы. Больше всего он боялся нарваться на продолжение рассказа о братьях Болтянских. Вдову внебрачного сына Блока, снова приставшую к нему со своим телефоном, он отшил так, что она побежала жаловаться ветхим подругам. Единственный, для кого Андрей Львович сделал исключение, был доктор Владимир Борисович: к нему Кокотов собирался непременно зайти, ибо начинать роман с такой женщиной, как Наталья Павловна, не залечив зуб, просто неприлично.

— Как дела над Понырями? — вежливо спросил он.

— Отлично! — ответил казак-дантист, покручивая ус. — Представляете, я на своей кобре залез на семь. Иду так, смотрю: худой, ну «мессер», наших лаггов гоняет на «трешке». Я тихонечко захожу на него. Лагг от худого уходит вправо. Худой — вверх, думает, он выше всех. Разворачивается на бум-зум. «Щас я тебе побумзумлю!» Как из головной вмазал. А головная-то у кобры — тридцать семь миллиметров! От мессера только пыль осталась…

— Поздравляю! — ничего не понял Андрей Львович.

— Пока особенно не с чем, — посуровел доктор. — Лагги тупорылые от прикрышки отвернули и пошли, козлы, на филд. Вот гансы-то почти всю нашу наземку и вынесли, гады!

— Жаль!

— Ничего, еще повоюем! А вы заходите — зубы счет любят!

— Зайду обязательно!

…Когда стемнело, Кокотов, чувствуя во всем теле, начиная с головы, благородную утомленность, дочитывал синопсис, внося последнюю правку:

«…И вдруг пространство заколебалось. Сквозь лагерные корпуса проступили какие-то тени, как это бывает, если в телевизоре антенна плохо настроена и поэтому один канал накладывается на другой. Логунов услышал зовущие голоса:

— Ле-ев Николаевич! Где-е вы? Мы опаздываем! — издалека кричали холуи предвыборного штаба.

Логунов оглянулся и в последний раз встретился с Таей глазами. Она стояла возле черной «Волги». Ее запястья были скованы наручниками, а ладони сложены в «коробочку». Ему показалось, будто там, в «коробочке», девушка прячет маленькую беззащитную птичку. Чекист негрубо нажал ей на плечо, принуждая сесть в машину, но и садясь, она продолжала смотреть в глаза человеку, еще недавно такому близкому, а теперь предавшему и погубившему ее. Не выдержав этого взгляда, Логунов отвернулся и медленно побрел на голоса…