Том Вулф - Я – Шарлотта Симмонс

Из окна общежития напротив какой-то парень весело заорал:

– Вот это телка! Эй, детка, ты сама, небось, не въезжаешь, как ты сейчас хороша!

В ответ послышался смех еще из пары окон.

Беверли постаралась ускорить шаг – цок-клик-цок-клик-цок-клик-цок-клик-цок-клик-цок – и вдруг понеслась бегом по направлению к Эджертону. Бежать на высоченных шпильках было почти невозможно, особенно в том состоянии, в котором пребывала Беверли. Буквально несколько шагов – и одна из шпилек угодила в щель между каменными плитами дорожки. Беверли споткнулась, упала, перелетела через бордюр, представлявший собой невысокий вечнозеленый кустарник, и приземлилась на газон, перевернувшись при этом на спину. Можно было подумать, что неприятным для нее в этой ситуации оказалось не само падение, а то, как сильно ударило ей в глаза сиявшее с безоблачного неба солнце. Девушка вскинула руку и прикрыла лицо. Зрители в окнах, до того посвистывавшие и кричавшие Беверли вслед, на этот раз хранили гробовое молчание. Сама она перевернулась на живот и встала на четвереньки. Туфли были по-прежнему на ней. Один каблук почти полностью оторвался от подошвы и висел под острым углом. Беверли вытянула ногу и попыталась стряхнуть туфлю. Безрезультатно. Несколько студентов продолжали увлеченно следить за этим спектаклем. Не без труда – не с первой попытки и не сразу – Беверли удалось встать на ноги. Судя по ее бессмысленному взгляду, девушка не вполне понимала, что с ней происходит. Тем не менее подсознательно она взяла верный курс на вход в общежитие Эджертон и пошла по дорожке, покачиваясь и подтягивая ушибленную ногу, на которой как раз и сломался каблук.

Шарлотта опустила жалюзи и встала. Ее раздирали противоречивые чувства: жалость по отношению к усталой, измученной, явно плохо себя чувствовавшей и несчастной Беверли; отвращение к тому, что не могло не вызвать отвращения в ее поведении; чувство вины, которое она испытывала оттого, что отвращение и отторжение грозили полностью задавить жалость и сочувствие к пьяной потаскухе, бредущей домой по Тропе Позора. Раньше Шарлотте доводилось видеть такое выражение только в книгах. Кто бы мог подумать, что она окажется свидетельницей приложения средневекового понятия к реальной жизни. Прилив сочувствия… прилив чувства вины… волна омерзения. Поймав себя во время очередного приступа отвращения, Шарлотта решила, что пришло время действовать. Оделась она едва ли не быстрее, чем ночью, когда ей вздумалось сделать доброе дело для пьяной соседки. Ну уж нет, на сегодня хватит! Навозилась она с этой… с этой… сукой… достаточно для одного-единственного дня. И ведь не денешься от нее никуда. Шарлотте оставалось только предоставить соседке комнату в полное распоряжение на ближайшие несколько часов. Пусть подавится, выскочка несчастная из какого-то там Гротона… тоже наверняка та еще элитарная школа… Содом и Гоморра…

Собрав нужные книги и тетради, Шарлотта выскочила из комнаты и бегом пересекла коридор и лестничную площадку. Спустившись на пять пролетов по пожарной лестнице и убедившись, что встреча с Беверли ей больше не грозит, она перевела дух. Все, можно не торопиться и спускаться спокойно, подумала она. Вот только французский! Пропущенная пара! Шарлотту снова охватила паника. Никогда еще – никогда за всю свою жизнь – она не пропускала занятия просто так, без уважительной причины.

– Что? То есть как это – ты не виноват? Ну, ни хрена себе! Сейчас я тебе объясню, почему именно ты виноват! – орал Джоджо.

Он физически ощущал, как напряглись мышцы у него на шее, как тяжело, словно булыжники, слетают с его губ обидные слова и ругательства. Он был по-настоящему зол – зол не на шутку, но при этом баскетболисту еще и хотелось хорошенько припугнуть Эдама Пусть очкарик решит, что он на самом деле свихнулся от злости. Пусть похнычет, поунижается, думал Джоджо, пусть почувствует, каково это – быть в шкуре человека, над которым издеваются как хотят, а он и слова поперек сказать не может.

Раскрыв реферат на нужной странице, он ткнул пальцем в так дорого обошедшееся ему латинское выражение.

– Это видел? Как его там… боунэй файд? Хрень собачья. Ты бы еще по-китайски написал, придурок. Латынь ему, видите ли, всунуть приспичило. Видел бы ты, как препод надо мной измывался. Сначала прикололся насчет того, что я выговорить это не могу, а потом стал докапываться, что оно, мол, значит. Какого хрена ему это потребовалось? Нет, я представляю себе, что это такое – в общих чертах, – но когда какой-нибудь мудак приставит тебе к башке ствол и скажет: «Не будете ли вы так любезны, молодой человек, мать вашу за ногу, дать мне определение этого выражения?» – вот тогда я на тебя посмотрю. Да на хрен мне вообще сдалось пользоваться этим идиотским языком? Боуна… или буона… Я даже прочитать-то это не могу. А он уперся, как мудак последний, и требует: произнесите вслух эти слова. Ну откуда, с какого, спрашивается, хрена, я могу знать, как это гребаное выражение произносится?