Майя Кучерская - Тётя Мотя

— А это, мам? Театр, да?

— Да, старый.

Это была последняя здесь зала: склеенная из картона сцена, на сцене танцует балерина в прозрачном наряде, в оркестровой яме рояль и несколько музыкантов. В партере толпятся знатоки, галерка забита человечками в простых одеждах, снаружи у выхода горят фонари, извозчики побросали свои кареты, привязали лошадок и собрались в круг. Только один никуда не пошел, уснул прямо на своем месте, даже во сне удерживая повод.

Теплый рассматривает, наклоняется к фигуркам. Наконец спрашивает: «Можно потрогать?» — «Очень осторожно», — отвечает ему женщина в очках. И начинает говорить, отвечая на безмолвный Тетин вопрос.

— Нашей библиотеке эту коллекцию подарили, совсем недавно, а знаете почему? Тот, кто все это сделал, одна женщина, искусствовед, много лет жила у нас, в Калинове. До того, как она попала к нам в ссылку, она работала в Эрмитаже, и все, что вы видите здесь — это копии с подлинников, предметов, которые хранятся в Эрмитаже — и стулья, и комоды, и рояль! Все это она делала по памяти. Вот и она сама.

Тетя вглядывается в большую черно-белую фотографию на стене, в простой деревянной раме. Омытое страданиями лицо, высокий лоб, неправильные, но живые черты, усталый взгляд. Тетя снова глядит на дам и сад, но теперь весь этот чудный мир подергивается дымкой. Но кто плачет? «Тайная струя страданья», — отчего-то вспоминает Тетя знакомую строчку, и, слушая рассказ Александры Яковлевны, она уже представилась, эта милая женщина-библиотекарь, видит, как тянутся бесконечные вечера в богом забытом разоренном властями городке с одной главной улицей, где всех-то и радостей — вечерний чай с больным отцом да прогулка к Волге, к речным закатам, и молитва, конечно. «Она была очень верующей». Господь не оставит, Господь сохранит, но душа тоскует — любимых почти не осталось, кто умер, кто заточен, жених погиб двадцать лет назад. И еще одно, мысленное, утешение — вернуться к дорогим берегам.

Жадно глядеть сквозь подзорную трубочку из золотой фольги от конфеты фабрики «Рот Фронт», смастерить из той же золотой бумажки корабль, натянуть паруса из обрывка носового батистового платка, плыть в ажурный, нарядный, самый красивый на земле город, залитые воздухом и светом залы, к сверкающим люстрам, камину с черными львятами, в хранилища, к знакомым старинным вещам….

— Да что же это вы так грустно рассказываете, Александра Яковлевна, кончилось-то все прекрасно, она уехала в родной город, — подхватил, бесшумно войдя в залу, высокий, крепкий старик — седые, легкие волосы, совершенно белые — стройный, с неуловимым благородством в осанке и манерах, точно и сам он вышел оттуда, из игрушечного мира на столе.

— Сергей Петрович, — слегка поклонился человек Тете, протянул крепкую сухую руку Теплому, которую тот пожал почтительно и удивленно. И без предисловий мягко начал объяснять Теплому про двух гусаров, стоявших тут же у камина, на балу: они из разных полков, этот, в красном, из самого лучшего, лейб-гвардейского, а тот, в синем, — из Изюмского…

Теплый засмеялся — «От слова “изюм”?»

— Нет, молодой человек, — это от названия города. Есть такой город неподалеку от Харькова. Какая там крепость была, огромная!

— Повезло вам, — говорит Александра Яковлевна, — Сергей Петрович все знает и про город вам все расскажет, каждую башенку здесь изучил. С детьми сколько лет уже.

Тетя все молчит и наконец решается:

— Вы… Вы ведь Сергей Петрович Голубев, учитель истории?

Сергей Петрович оборачивается, смотрит непонимающе, но дружелюбно…

— Мама, я не видел даже никаких башенок, — вставляет Теплый.

Через несколько минут, после взаимных поклонов, приветствий — он рад, рад, Тетя видит это, но очень разволновался, несколько раз даже запнулся, не мог продолжить. Сергей Петрович уже вел их на улицу, не слушая робких Тетиных извинений.

— Видите, как судьба распорядилась. Вот где встретились, и искать-то меня не пришлось. Вот и покажу вам город, нет, нет, — снова возражает он на новые ее попытки извиниться, — я ведь учитель истории в отставке. С этого учебного года не служу. Да и все, что хотел сегодня, уже прочитал, перерыв на обед, — говорил он, галантно подавая ей куртку и надевая то самое пальто.

— Ведра с коромыслами вы потом посмотрите, — говорил он уже на улице, — в музей мы не пойдем, лучше я покажу вам то, чего на экскурсии обычно не показывают.

— Башенки? — уточняет Теплый.

— Обязательно.

Сергей Петрович говорит ясно и увлекательно — живее, чем пишет, — часто обращается к Теплому с хитрыми вопросами, но без учительского нажима, с мягкой деликатностью и вниманием, Теплый слушает разинув рот — Тетя успевает подумать, будь у нее такой учитель, наверняка влюбилась бы и в историю, и в него.