Майя Кучерская - Тётя Мотя

Опытный Цапель прямо на пристани нанял себе и Сильвестрову по «бою», и вскоре они уже пробирались сквозь плотную толпу туземцев. Смуглые юноши прокладывали дорогу, везя их сундуки в ладных высоких тележках. Вскоре они выбрались на широкую улицу. Тротуары были аккуратно засыпаны красным гравием, в воздухе, тяжелом и влажном, стояли пряные сладкие запахи, поднимавшиеся от садов, окружавших здания и дворы магазинов.

Европейский вид зданий причудливо соединялся с местной флорой — у сверкавших витринных стекол росли пальмы, на клумбах цвели пахучие растения незнакомых расцветок. На одной витрине Сильвестров успел разглядеть вереницу слонов, мал мала меньше, с необычайным искусством выточенных из слоновой кости. Чисто наши матрешки! — усмехнулся Сильвестров себе под нос. Рядом с большими магазинами были и лавки помельче, конторы с вывесками, ресторан с аккуратными столами, покрытыми розовыми скатертями, игорный дом. А вот и их Grand Hotel Oriental с плотной стайкой рикш у самого входа. Совсем недалеко от пристани.

В гостиничной комнате было аккуратно и чисто, но слишком душно. Ополоснув лицо ледяной водой, налитой боем в умывальник, Сильвестров сошел вниз, на ресторанную террасу. И испытал большое облегчение — здесь работали электрические опахала, прикрепленные к потолку, дышать было много легче. Вскоре явился и Цапель, щебетал без умолку, Сильвестров слушал вполуха, слишком много было у него теперь и собственных впечатлений, он все озирался, глядел и, незаметно раздвигая ноздри, нюхал. На обед заказали острый суп, рис с карри и рыбу. Все блюда показались Сильвестрову слишком уж необычными, хотя скорее приятными на вкус. На десерт подали манго — Сильвестров попробовал их впервые и вот тут уж искренне восхитился: вкус фрукта действительно освежал, бодрил. Потребовал он и чаю, но чай оказался дурен — чистый веник! что он с неудовольствием и заметил вслух, обильно заедая пойло жирным, тонким, словно бумага, пирожным. Впрочем, весьма вкусным.

Едва они вышли с Цапелем из отеля, на террасу, их окружили торговцы. Один предлагал набор фотокарточек с местными видами, другой — драгоценные камни, третий — веера из дерева, четвертый, указывая на две плоские, плотно закрытые корзины, дунул в трубку. Звук показался Сильвестрову неприятен.

— Заклинатель змей! — откомментировал Цапель. — Еще успеем!

И раздвинув всех, повлек Павла Сергеевича на прогулку. О послеобеденном отдыхе Цапель и слышать не хотел, но и Сильвестров, вспомнив мокрую духоту номера, не стал настаивать.

На улицах все так и кипело. Низенькие, проворные волы с широко расставленными в сторону рогами, побрякивая бубенчиками, везли товары, на пепельной коже каждого проступали выведенные арабески и вензели. Возле торговцев фруктами громко переговаривались два рыжебородых афганца. Всюду шагали женоподобные сингальцы в светлых юбках и кофтах, с черепаховыми гребнями в длинных темных волосах. Сингалки-женщины, одетые похоже, показались Павлу Сергеевичу довольно красивыми, только кольца в носу сильно портили дело. Дети ходили здесь голышом — Сильвестров увидел, как за юбку смуглой, розовогубой женщины с толстыми косами держатся два мальчика-тамильца — из одежды у них висели на шеях одни шнурки с амулетами. «Обезьяныши», — презрительно уронил Сильвестров, Цапелю это замечание, кажется, не понравилось, но он сделал вид, что ничего не слышал, и промолчал. Щепетильностью Цапеля здесь, впрочем, обладали немногие. То и дело мелькали сверкающие на солнце темные мускулистые спины рикш — полуголых тамильцев с белыми пассажирами в легких экипажах.

По настоянию натуралиста они заглянули в зоологический музей с коллекциями змей, чучелами медведей, леопардов, даже громадного посеревшего от времени крокодила и рыбы длиной в 10 аршин. К облегчению Сильвестрова, они пробыли тут недолго, экспонаты Цапелю были давно знакомы. И пришел он сюда просто чтобы убедиться — все как прежде, все на месте. После музея отправились в душистый городской парк. Неведомых цветочных и растительных ароматов было столько, и в ноздри они били так настойчиво, что Сильвестров захмелел и почти утратил нюх — оглох. Точно в полуобмороке следовал он за Цапелем, тот постоянно останавливался и делал снимки — цветов, кустарников, травок, аккуратно произносил вслух их названия — Pisonis alba, Acalipha Datura bignoniae, Passiflora, Caladium — которые Сильвестров сейчас же забывал. И только вставлял изредка утомленным голосом: «Да, чистый наш папоротник, только, пожалуй, пожирней, а это вылитые маргаритки, а вон тот похож на бархатец». Цапель вскидывал брови: «Павел Сергеевич, это ведь бархатец и есть!» — не замечая, что Павел Сергеевич над ним слегка подтрунивает, язвит, чтобы скрыть глубокое собственное изумление — цветы и впрямь были диковинные, с затейливыми узорами на лепестках, хитрыми полосочками, зигзагами, змейками, какие и нарочно не придумаешь — всех расцветок и форм. Наконец, у Сильвестрова открылось второе дыхание — он тоже снял с плеча любимую фотокамеру, фирмы «Краус», и сделал несколько снимков — щелкнул заросли бамбука высотой футов в сто, жгучую пальму с длинными гроздями цветов, потом еще какую-то, как сказал Цапель, «латанию» с листьями, напоминавшими маленькие женские веера, в кадр попало и несколько диковинных пестро раскрашенных птиц.