Александр Петров - Сестра Ноя

— Солнце даёт жизнь, – задумчиво говорила Маша, бережно касаясь луговых цветов, купающихся в лучах света. – А вон там, видишь? – Показывала она ладонью в черноту густого ельника. – Там царит тьма. Под ёлками затаилась густая тень, свет сквозь хвою не доходит до земли, и во тьме ничего не может расти.

— Если любовь – это свет, а зло – тьма, значит, мы живем, пока любим, и гибнем, когда перестаём любить и впускаем в сердце зло, – озарило следом и меня.

— Любовь – это Бог. Пока человек с Богом, он живет в любви, как сын в отчем доме. А когда, как блудный сын уходит из дома, покидает отца, то попадает во мрак зла и постепенно умирает. Значит человек, животные, растения – всё живет, цветет и растет, пока он в свете Божией любви, как эти цветы.

— Знаешь, Маша, – сказал я, понизив голос, – я должен рассказать тебе о своем страхе. Может, это самое черное место в моей душе, самая глубокая злая тень.

— Давай, – улыбнулась она по–матерински нежно. – Мы с тобой сейчас обломаем сухие ветки, расчистим это место от мертвых листьев – и впустим туда солнечный свет.

— Мне кажется, с тобой у меня это получится.

— Мне тоже… Давай, рассказывай.

— В нашем будущем обязательно настанет время, когда надо будет убирать квартиру, ходить в магазин, готовить еду, работать, лечиться, ездить в санаторий, лежать в больнице. Маша!.. Мне кажется, вся эта рутина, как болотная трясина, может поглотить в нас, всё самое светлое, интересное, что есть в душе. Мне уже приходилось видеть мертвые глаза женщин в магазине и поликлинике, злых–презлых начальников и их покорных жертв, вынужденных поневоле подчиняться. Я боюсь стать таким же… Они ходят как живые, а жизни в них уже давно нет! Возьми хотя бы нашего вечно пьяного завхоза или этих грубых толстых тёток на кухне. Они проходят мимо, а мне уже становится страшно, как на похоронах. Маша, я очень боюсь потерять то, чем живу сейчас – любовь, свет, эти ежедневные открытия, когда приоткрывается дверь тайны и оттуда вдруг блеснет чудо! Ты меня понимаешь?

— Конечно, Арсик. – Она встала передо мной и пальцами погладила мою руку у локтя. Она в упор смотрела мне в лицо, внезапно смутилась и вновь медленно пошла рядом, опустив голову. – Я и сама об этом часто думаю. Спрашивала у сестры, у мамы… Только бабушка однажды мне ответила. Она не расстроила меня, не испугала а… Подарила мне надежду.

— И что же она сказала?

— Если жить, работать, готовить–стирать–убирать – для своего эгоизма, для себя – то жизнь превращается в муку. А если ради любви к близким, ради Бога, Который нам любовь дарит, – то и самая тяжелая работа превращается в счастье. То есть опять как с цветами – они растут и расцветают только под солнцем. Человек счастлив только в любви, дарованной Богом, а стоит от света любви перейти во мрак эгоизма, где нет места Богу, – вот тут и приходит зло! Вот тут и мертвеют глаза – зеркало души.

— Машенька, – прошептал я, пораженный, – да как же это просто и ясно! Вот солнце и цветы – а вот черная тень и мертвая земля. Или мы в свете Божием – или во мраке зла! Спасибо тебе огромное! Как просто!..

Глубокое погружение

Да здравствует то,

благодаря чему,

мы, несмотря ни на что!

(З. Пещерный, 1969)

Утром я проснулся заметно посвежевшим, лежал в постели и прислушивался к мыслям в голове, а также к другим проявлениям организма. Душа требовала встать и приступить к активным действиям на благо народа, тело же легонько ныло и постанывало, вымаливая достижения полного и безоговорочного выздоровления. Пока эти вечные конкуренты внутри меня спорили, я лежал и вычитывал утреннее молитвенное правило. Во время обращения к Ангелу Хранителю: «…укрепи бедствующую и худую мою руку и настави мя на путь спасения» почти беззвучно открылась входная дверь, и на цыпочках в прихожую вошла Маша, она заглянула в палату умирающего, помахала рукой и удалилась на кухню, откуда вскоре по квартире разлились ароматы кофе и блинчиков. На словах «достойно есть яко воистинну блажити Тя Богородицу…» опять открылась входная дверь, о паркет прихожей грохнулись тяжелые ботинки, и в комнату вошел сияющий Юра. Он стоя дождался окончания молитвы, перекрестился и присел на стул у моего изголовья.

— Так как мы стали духовными однополчанами, – начал он жизнеутверждающе, – то, думаю, теперь можно взять тебя с собой в народ. Именно там я обычно восстанавливаю силы и черпаю энергию для дальнейших подвигов. Собирайся, поедем погружать тебя на глубину.