Александр Петров - Сестра Ноя

— Славик! Сынок! Ты? – хрипло воскликнула бабушка Дуся.

— Мама?.. – оторопело прошептал отец в полной тишине.

— Дети, это мой сын Станислав, о котором только что читал Арсюша. – Потом повернулась к отцу и сказала: – Так вот, зачем я просила твоего сына написать о дедушке!

— Как же так, – говорил отец, – как же так! Оказывается, мы жили в одном дворе, мой сын вас хорошо знает. …А я только на старости лет удосужился встретить свою мать. Ты прости меня, мама, я сбежал тогда и всю жизнь потом доказывал всем, что не ублюдок позорный, не байстрюк, что не хуже других – из кожи вон лез.

— И ты меня прости, сын. Мой это грех. Ты не виноват. Прости меня, ради Христа.

— Да, да, конечно, – засуетился по–стариковски отец. – Чего там… А теперь извините. Мы должны с Арсением нашу маму в больнице навестить.

В больнице мама лежала спокойная и торжественная. Даже в больничном халате она выглядела великолепно. Когда мы вошли в палату, две женщины, её соседки, сразу удалились, чтобы дать нам возможность поговорить без стеснения. Отец взял маленькую ручку мамы, приложил её ко лбу и рассказал о том, что случилось в доме Кулаковых. Мама выслушала, поглядывая то на меня, то на отца и, наконец, сказала:

— Стасик, это очень хорошо, что вы смогли увидеться. Произошло самое главное, что может быть в жизни: вы примирились и простили друг друга. Быть может, все события последних лет Бог так устроил, чтобы вы, наконец‑то, встретились. Это самое главное событие вашей жизни. Это очень хорошо.

— Да, хорошо… Теперь мы с мамой… Вместе. А ты как себя чувствуешь, Анечка?

— Хорошо. У меня только одна просьба.

— Всё что хочешь…

— Мне сказали, в нашем отделении священник лежит. Он никому не отказывает. Приведи его, пожалуйста. Мне нужно исповедаться. Знаешь, Стас, если ты хочешь быть со мной всегда… Понимаешь? …То и тебе нужно бы исповедаться и причаститься. Понимаешь, нужно.

— Хорошо, Анюта, я сейчас, я быстро… Не волнуйся… Уже иду! – И вышел из палаты, такой старенький, беленький, суетливый.

В те роковые минуты я, к своему стыду, не думал об отце и маме. Я просто рассеянно слушал и понимал, что в их жизни произошло очень хорошее и важное событие. Тогда я думал о Маше. Да, о ней… С одной стороны я понял, что рухнула возможность соединиться с ней в браке. С другой стороны, в груди разливалось непонятное мне чувство благодарности. Дело в том, что я никогда не мог относиться к Маше, как к женщине, мне казалась дикой мысль о телесной близости с ней. То есть, оказывается, я всегда любил Машу, как сестру, как некий идеал, как… Данте Алигьери флорентийку Беатриче – чистой небесной любовью, которая всю жизнь великого поэта обновила, вдохновив на гениальную «La Vita Nuova» («Новую жизнь»).

В те минуты я был целиком погружен в собственные эгоистические переживания. Ах, если бы я только знал!.. Если бы знал, что в тот день видел отца, мать и бабушку в последний раз!.. Они втроём умерли в ту ночь, счастливые, примиренные и прощенные.

Дед. Бунт и возмездие.

Революцию планируют гении,

делают романтики,

а плодами её пользуются негодяи.

(Отто фон Бисмарк)

Полгода после покушения на Столыпина продолжалось следствие. Дело осложняло то, что террорист Богров, оказывается, был агентом охранного отделения и даже сам предупредил киевскую полицию о готовящемся теракте. Начальство только личным вмешательством Государя было оправдано и прощено. Все посещения Дворца находились под бдительным присмотром, казалось муха не пролетит. …А тут этот странный мужик в голубой рубашке – ходит себе, где вздумается.

— Кто таков? – спросил Иван поручика, впервые увидев столь необычного человека.

— А, этот! Новый он – фамилия вроде такая, – сказал тот, махнув рукой. – Не тревожься, это царский любимец. Его две комиссии проверяли – чист, как стеклышко! Велено всюду пропускать.

Иван с поручиком сидели в густых самшитовых кустах и были уверены в невидимости. Однако мужицкие сапоги остановились, правый шагнул сквозь прореху в кустарнике – и вот он возвышается над сгорбленным Иваном и смотрит сверху вниз, заложив огромные ладони за кожаный ремень.

— Деревенский? – тихо спросил он.

— Так точно, – ответил Иван вполголоса.

— Верующий? – Казалось мужик своими пронзительными глазами прожигал его до самого дна души. – В церковь ходишь?

— Да, хожу.

— Ты вот что, Ванюш, – сказал мужик оторопевшему Ивану. И откуда тот узнал его имя? – Что бы не говорили благородные, – он небрежно кивнул в сторону поручика, – ты крепко верь: Государь наш и его семейство – святые! Когда убьют Царя–батюшку, Царицу и всех деток – их светлую память начнут обливать грязью. А ты не верь! А когда Бог за это русский народ станет наказывать, и прольется много крови – ты знай, что всё это Господь попустил за неверие и предательство Божиего Помазанника. И будь крепок в вере и не отчаивайся. Так будет. – И вдруг исчез.