Николай Кононов - Магический бестиарий

У меня помутилось в глазах, и я расскажу этот случай чистой фрустрации психоаналитику, и он впишет его в мой тяжкий анамнез золотыми чернилами.

Я прирос к двери, и ее не смогли бы открыть даже стенобитные машины.

Но сейчас подступает самый ответственный миг.

И я не знаю, смогу ли правильно выбрать слова, чтобы описать настоящий исход этого сюжета.

Первое правильное предложение, над которым я долго раздумывал, звучит так: “когда кончилась эта любовь”. В нем все верно – и любовь, и ее конец. И даже слово “когда”, начинающее предложение. Ибо страх и трепет для меня сменились оторопью, так как именно конец, невозможность чего-либо еще, опустились на нашу троицу ухающим гулом мостовых ферм.

Сквозь их металлический частокол продирался поезд.

Наверное, внизу темнела быстрая вода.

Это был длинный-длиный-длинный тысячеверстный-тысячеверстный мост через великую мифическую реку, и через час или полтора должен был быть вокзал, конечный пункт.

Я не могу сказать, что все произошло мгновенно, так как после того предложения, что я написал выше, которым я хотел кончить описание этой сцены, быстрое витальное время сменилось тягомотиной и безразличием, а они имеют совершенно другие параметры, чем та голая плоть, что неискоренимо проникла в мое зрение еще тысячелетие назад.

Теперь они сидели на корточках, как два зверька, припав друг к другу, словно сросшиеся боками сиамские двойняшки.

Васька повернулся,

поцеловал Вовку в лоб,

встал,

моментально вынул из кармана железнодорожный ключ

…и вышел —

в последнюю дверь в торце последнего вагона.

Вовка не пошевелился.

Еще прошло время.

А оно действительно прошло.

И он завалился на четвереньки, и его стало рвать – сильнее и сильнее.

Я тихо вошел в атмосферу перегара, табачного дыма и людской вони.

Офицеры пробуждались.( Сейчас я сделаю примечание. Оно все испортит. Но я ничего не могу поделать с собой.

Это желание – нанести урон целостности и триумфу завершения этой весьма поучительной и одновременно разоблачительной истории – сильнее меня.

Мне ведь так хотелось лишить последний эпизод статического статуса, сделать его ущербным, изъять одного из героев из хорошо просматриваемого – за время моего насильственного вуайеризма – поля. Ведь неподвижность и однообразие, – на которые обрек меня Васька, подсунув мне себя и своего друга, как колоду порнографических карточек, – вывели мое тогдашнее ощущение зрелища их совокупления на странные сакральные просторы.

Он ведь хотел, чтобы и я поклонился его животной сущности в том вагонном прокуренном тамбуре, как в капище…

Как Вовка.

Вот так.

И он все-таки увлек меня, ведь я превратил его, наделив правом выйти в никуда, исчезнуть, – во всесильного жреца и распорядителя таинств.

Но ничего такого не было. )

_________________

Тогда так.

Сплюнув на жирный железный пол, мрачной полуулыбкой смерив меня, все еще держащего дверь тамбура, он присвистнул высоким фальцетом, будто ударил меня мокрым прутом:

– Все, пиздец, хватит держать, дурак, расходимся по одному…

Теперь это просто череда наблюдений, неким образом представших предо мной в совокупности через многие-многие годы. Вот они стали помимо меня, моей воли, особенным связным повествованием. Связность эта особого рода – она одновременно точна и необязательна. Как ни странно, но мне теперь представляется, что в этом совсем нет противоречий. Кто, впрочем, спросит меня о правоте? Тут лучше приуготовить совсем иные каверзы, задать другие вопросы.

Итак, начинаю я еще раз, это не обрывки приснопамятных монологов моего героя, перемежаемые редкими репликами каких-то неглупых собеседников и неких румяных собеседниц, а внятная речь вменяемых молодых прекрасных персонажей… Об этом следует помнить во время чтения!

Не их действия и рывки, не мелочные целенаправленные потуги, а завершенные, простирающиеся в чудное невозвратное далеко деяния.

Вот ведь как здорово – время действительно все расставляет по своим местам.

Вопрос только в том, что такое – место во времени и каковое из всех возможных прозывают странным местоимением “свое”.