Дэвид Гудис - Любимая женщина Кэссиди

Кэссиди выпил три порции и решил угостить всех и каждого. Повернувшись, чтобы предложить всем присутствующим выпить вместе, он увидел, что все ушли, кроме единственного клиента, сидевшего в дальнем углу зала.

Там она и сидела перед пустым стаканом. Смотрела в стакан, как на страницу книги, будто бы читала какой-то рассказ. Кэссиди направился к ней, стараясь припомнить имя. Дороти или как ее там... Дора. Он прикинул, не слишком ли пьян, чтоб вступить с ней в беседу. Встал, пошатываясь, глядя в центр стола, который как будто вертелся.

— Не могу вспомнить, как тебя зовут.

— Дорис.

— А, точно.

— Садись, — пригласила она, улыбаясь любезно, но отчужденно.

— Если сяду, засну.

— У тебя вид усталый, — подтвердила Дорис.

— Я пьян.

— И я тоже.

Кэссиди прищурился на нее:

— Ты не кажешься пьяной.

— Я очень пьяная. Я всегда знаю, когда очень пьяная.

— Это плохо, — заключил Кэссиди. — Значит, с тобой дело плохо.

Дорис кивнула:

— Да, я очень больна. Говорят, допьюсь до смерти.

Кэссиди потянулся за стулом, сшиб его, с трудом поставил и наконец уселся.

— Я тебя тут никогда раньше не видел, — сказал он. — Откуда ты?

— Из Небраски. — Она медленно подняла руку и ткнула в него пальцем. — С тобой что-то случилось. Все лицо разбито.

— Господи Иисусе! Ты где была? Разве не видела, что тут творилось?

— Какую-то возню слышала, — признала Дорис.

— Неужели не видела? Не видела драку?

Она опустила голову и посмотрела в пустой стакан. Кэссиди не сводил с нее глаз, а после долгого молчания произнес:

— Даже не знаю, как тебя понять.

Дорис грустно улыбнулась:

— Меня легко понять. Я просто больная, и все. Мне только одного хочется — выпивать.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать семь.

Кэссиди попытался скрестить на груди руки, но так и не сумел их приладить, просто свесил вниз, чуть подался вперед и сказал:

— Знаешь, ты ведь совсем молодая. Просто девчонка. Маленькая девчонка. Могу поспорить, весишь не больше девяноста.

— Девяносто пять.

— Ну вот, — продолжал он, стараясь припомнить, о чем говорил, пытаясь пробиться сквозь стену опьянения. — Молодая, маленькая, и это стыдно.

— Что стыдно?

— Пить. Не должна ты так пить. — Он медленно поднял руку, попробовал сжать кулак, чтобы стукнуть по столу. Рука вяло шлепнулась на стол, и он спросил: — Хочешь выпить?

Дорис кивнула.

Кэссиди оглядел зал в поисках Ланди, но бармена нигде не было видно. Он подумал, что тот в задней комнате, встал из-за стола, кликнул Ланди по имени, сделал несколько шагов, упал на колени и пробормотал:

— Ох, Господи Иисусе. Я совсем ослаб.

Ощутив на плечах руки Дорис, Кэссиди понял, что она силится поднять его с пола, попытался встать, но колени опять подогнулись, и Дорис повалилась с ним вместе. Они сидели на полу и смотрели друг на друга. Она дотянулась, взяла его за руку, оперлась на него, поднялась. Потом постаралась поднять его, и на сей раз они справились, очень медленно встали, как загнанные задыхающиеся животные, ошеломленно блуждающие в дымном лесу. Кэссиди закинул руку ей на плечи, она согнулась под его тяжестью, и они побрели через зал к выходу.

Вышли на улицу в тихую тьму, царившую в половине третьего ночи, с реки на них плыл туман. Где-то на пирсах были огни, шум, на каких-то баржах, стоявших посередине реки, царила оживленная суета. Полисмен на прибрежной стороне Док-стрит глянул на них, нахмурился, сделал несколько шагов, а потом решил — это всего-навсего пара пьяниц, черт с ними.

Тротуар кончился, и они пошли по булыжнику очень аккуратно, словно каждый шаг вперед превращался в проблему, требующую изучения, очень осторожного, очень медленного подхода. Было крайне важно держаться на ногах, не впасть в бессознательное состояние, продолжать переход улицы. Для них это было не менее важно, чем для лосося в нерест идти в тихую заводь, борясь с течением. Не менее важно, чем неумолимая тяга раненой пантеры к воде. Отравленные и ослабленные алкоголем, они превратились в какие-то сгустки животной субстанции, лишенные мыслей и чувств, в тела, которые только двигались, двигались, стараясь пережить ужасную переправу с одной стороны улицы на другую.

Посреди дороги они вновь упали, и Кэссиди удалось ее подхватить, не дав удариться головой о булыжник. По ее лицу проплыл слабый свет уличного фонаря, и он увидел, что оно лишено всякого выражения. Взгляд ее глаз казался безнадежно, неизлечимо мертвым, в нем не было и намека на желание излечиться.