Наталья Галкина - Вилла Рено

«Я… сейчас… не могу… вспомнить… названия…»

«И не трудись, некто».

«Я не некто! Я кто-то! Я русский».

«Ты ведь не новый русский? И ведь не старый? Прежние другие были».

«Я… родину люблю… я патриот…»

«Патриот, репатриант. Любишь, говоришь? А что любишь-то? Отечество? Государство? Родину? А где твоя родина? Ты где родился?»

«В Новгороде…»

«Что ж ты тут делаешь, если в Новгороде родился? И жил бы в Новгороде, патриот. Вон та сосна — видишь? — она патриотка. Любит песок, в котором выросла, не отправляется за сто верст киселя хлебать ни в столицу, ни под пальму. На Севере диком стоит одиноко».

«Нет… я — это я…»

«И где же это твое „я“, писатель? В чем оно заключается?»

«Я… не знаю… не понимаю…»

«Себя не понимаешь, а хочешь других не только что понять, а еще и учить?»

«Я… ищу себя…»

«Ты себя в водочке ищешь, а надо бы, хи-хи-хи-хи, в водичке! Оно вернее. На всякий роток не накинешь платок, а ты выпей глоток, поумнеешь чуток».

«Кто ты?.. Кто ты?..»

«Мы еще не выяснили, кто ты, а ты уже про меня выспрашиваешь. Я не „Я“, это уж точно. Я — ис-точ-ник ин-фор-ма-ции. Я — ключ кастальский. Образ Дельфийский. Счастье прорицателя. Часть творения. Воспоминание о будущем. Последняя капля, переполняющая чашу. Прорубь Крещенская. Непрерывная лента планетного кино. Понятно? Хочешь, нимфу покажу?»

«Н-нет…»

«Какой ты нелюбопытный, писатель, фу, какой ты ленивый. Ты постмодернист? Соцреалист? Фантаст? Романтик? Сколько слов, и все ничего не значат… Несимпатическими чернилами написано. Ты пишешь — оно исчезает. Ты читаешь — аи читать нечего. Пустое место. Так что ты у нас не некто и впрямь. Ты никто».

По воде плыла нимфа, невеличка, между селедкой и мелкой форелью. Она помахала Урусову ручкой, сверкнула зубешками, сказав:

«Ау, никто!»

«А-у…»

«Ну, наконец-то слово толковое вымолвил. Лети теперь на правый бережок. Не забудь воды попить, как собирался, писатель. Всегда меня помни и себя запомнишь, когда найдешь, искатель, ха-ха-ха-ха-ха-ха!»

Невидимый магнит отпустил Урусова, романист перелетел на правый бережок, упал в лютики и незабудки на влажную, полутопкую землю, зачерпнул воды, напился, встал.

— Я уж решил, что у меня белая горячка, — сказал Нечипоренко. — Но вроде обошлось.

— Сейчас в город поеду.

— Зачем?

— Книги свои привезу. Рукописи. Всё сожгу. Всё.

— Говорят, рукописи не горят.

— Мои сгорят.

Он быстро стал взбираться по склону, приговаривая что-то себе под нос, Нечипоренко, задыхаясь, еле за ним поспевал. Резко обернувшись, Урусов вскричал:

— Что это вы там про белую горячку заладили? И про «не кажи „гоп“»? Вот за опусами слетаю, костер из них разведу, через него прыгать будем, тут «гоп» и скажем.

— Вы теперь что же, мысли читаете?

— Да! Я теперь мысли читаю! Только мысли! Газет не читаю! Книг не читаю! И не пишу! Все это лишние сведения!

И зазвенело, затихая, вдали в ответ:

— Ха-ха-ха-ха-хи-хи-хи-хи-хи…

— Мне срочно нужны четверо на роль Сталина.

Помреж аж закашлялся.

— Вы раньше говорили двое: Сталин как таковой и он же в состоянии хохха.

— Как по-хорошему, — встрял Вельтман, — это мог бы и один актер сыграть.

— Таких актеров нынче нет, — отрезал Савельев.

— Да почему же четверо? — спросил недоумевающий помреж.

— Как таковой — раз, в состоянии хохха — два, молодой террорист из Батума — три, мальчик из грузинского селения — четыре.