Наталья Галкина - Вилла Рено

В эту секунду молчания, недвижности, в момент паузы у площадки возникла хорошенькая молодая женщина, произнесшая свою реплику, не заметив ни третью команду, ни Реданского:

— Что это вы сегодня заигрались? Обедать пора.

Две команды, действительно оставив биты и рюхи («оставь все как есть, потом доиграем»), двинулись с городошного поля.

Савельев смотрел на стоящую на обочине их поля проклятую лейку с дьявольской водою, вот и момент подходящий, чтобы исчезнуть, была не была; он схватил лейку, капли воды упали на поддельный кон, стало поле таять на глазах, — и тут Реданский, неожиданно перешагнув демаркационную линию с сияющей росой, отделяющую явь от нави, побежал догонять академика, которого так долго изучал, на которого похож был на самом деле не только внешне, многие свойства характера совпадали, например, любопытство и упрямство.

Академик и его городошники уже зашли, балагуря, за стриженые кусты, вышли за пределы видимости, когда Савельев со товарищи, тускнея на глазах (ежели бы увидел кто…), испарился вместе со своим коном и своими рюхами. В эту минуту Реданский, чуть задыхаясь и натурально захромав, догнал академика Петрова.

— А говорили, — сказал, улыбаясь, академик, — что у меня только один двойник: господин Шоу Бернард, писатель. Врали, стало быть; слова — одно вранье, верны только факты, явленные нам матушкой-Природою; а Природа, доложу я вам, как и наука, умеет много гитик.

— Черт! — заблажил Савельев, возникая на бутафорском городошном пространстве неподалеку от верхнего фонтана. — А где Реданский? Как его теперь оттуда извлечь?! Кого я буду вместо него снимать? Ну, доигрались, бабушка в окошке, достукались, дорюхались. Помреж! Ищи мне еще одного двойника, близнеца пропавшего, хоть из-под земли, да побыстрее! Посмотри фототеку, пробы, был вроде еще один подходящий, если подгримировать поаккуратней и через фильтры, через фильтры, в ракурсах, с освещением… Но какая неудача! Какая неудача! Кто сказал, какая сука, что у нас незаменимых нет? Вы что, Тхоржевский? Так расстроились? У вас мигрень из-за перемены хронологических поясов?

— Нет, все нормально, — отвечал Тхоржевский, только что видевший своего давным-давно расстрелянного или запытанного молодого веселого отца.

Никто не знал, что он сын Валишевского. Его усыновил некогда дальний родственник, давший ему свою фамилию.

— Ну, молодец, молодец! — похлопал его по плечу Савельев. — Выкрутимся как-нибудь. Это все шутки воды ручейной, я понял, водичка небось под землей через термоядерный котел подается или через поле времени. Никому ее впредь не пить, не купаться, не умываться, это приказ.

Савельев для поддержания тонуса постоянно читал журнал «Знание — сила», газету «НЛО», эзотерические брошюры и всякую фантастическую чухню.

С того момента, как Катриона, сопровождаемая собаками, совершая во тьме зимний утренний обход, зашла ненароком к старой женщине, внучке академика Петрова, прошло три времени года. В конце лета старая женщина позвонила Катрионе.

— Как вы живете?

— Спасибо, хорошо. Вот только любимые свои бусы рассыпала, второй день по полу ползаю, собираю.

— Как соберете, приходите, я без вас соскучилась, да и рассады вам накопала.

У Катрионы со старой женщиной было общее увлечение — цветочки. Да и, кроме них, тут многие платонически влюблены были в садоводство и даже мечтали втуне о садах; но в Комарове, в отличие от Келломяк, цветы почти ни у кого не росли, у редких разве что счастливиц, готовых на то жизнь положить. В прежние годы многочисленные дачницы и единичные местные жительницы утешаемы были финской старой садовницей Алисой Яновной, маленькими рощами да кущами ее рассад; однако к лету, о коем идет речь, Алиса Яновна успела сгореть вместе с коконоподобным стариком своим в собственном доме, находившемся в пятидесяти метрах от местной пожарной команды, словно пожарные мчались к ней, преодолевая не пространство, а немереной толщи время. Комаровские клумбы незамедлительно объявили траур по келломякской садовнице, захирели, превратились в подобие городских пустырей.

Несколько постчернобыльских лет обезумевшая трава брала местность приступом в пылу необъявленной остаткам цветочков летней войны. Взметнулись крапивные леса вровень с заборами, раскинули невероятной величины листы лопухи, гигантские ядовитые зонтичные Дальнего Востока перешагнули через забор привезшего их семена ботаника и завоевали округу; к августу в растительную вакханалию включились невиданные атомные грибочки, отдельные экземпляры сантиметров двадцать пять в диаметре, колонии губчатых, пластинчатых, ядовито-оранжевых, чернильно-фиолетовых, пока без названия, коровья смерть, мечта миколога.