Наталья Галкина - Вилла Рено

— Той из вас, которая первой замуж выйдет, малахитовый убор подарю. Когда девочки улеглись спать, Ванда Федоровна спросила:

— Не баловство ли это — сулить в наше-то время такой свадебный подарок?

— Не больно-то они балованные, росли без отца, подрастали между кроличьими клетками и морковными грядками, не хмурься, вытри глаза, я не тебя корю муженьком твоим беглым. Другими могли бы стать девочки-то, с достоевщинкой, две Неточки Незвановы, представь себе такое, — а они умницы, жизнерадостные, все по хозяйству умеют, Маруся у нас художница, Танечка в любительском театре, и без пяти минут невесты, дай Бог им счастья.

Один из домов Демидовых, тот, что с ювелирным магазином, стоял недалеко от дома Елисеевых, где отец Ванды снимал квартиру и помещение под парикмахерский салон; над дверью салона висела вывеска: «Альфред, личный парикмахер великой княгини Ольги Федоровны», а сбоку красивый золотой парик на кронштейне в золотой раме, как в средневековых городах: у сапожника — сапог, у булочника — калач; рекламные золотящиеся калачи и крендели, впрочем, красовались перед булочными Санкт-Петербурга, объемные, наивные, напоминающие елочные игрушки.

Знакомство с семьей Елисеевых было давнее Однажды Ванда ездила с отцом в Сиверскую смотреть новую чудную дачу, сущий дворец, построена по проекту келломякского соседа архитектора Барановского, строившего и Елисеевский магазин. Зеленые холмы Сиверской зачаровали ее, маленькие усадьбы на холмах, бело-желтые домики, фронтоны, колонны вот тут жил Онегин, там Ленский, там Ларины… Праправнучка Ванды в конце XX века смотрела, как жгут эти усадьбы, освободившиеся участки без строений покупал новый русский, некий вор-новотор, вместо поверженной в прах усадьбы возводился (иногда на ее фундаменте) краснокирпичный тюремок, изба людоеда или еще какое-нибудь здание аккуратненькое феерического уродства.

Ванда с сестрами Марией и Анной частенько хаживала в цветочный магазин на углу Невского; именно в этом магазине, странная случайность, Ванда познакомилась с будущим мужем, Федором Шпергазе, а Мария — со своим Эмилем Рено, бельгийцем, владельцем ресторанов и гостиниц в Брюсселе, Париже и Лондоне, в Санкт-Петербурге у него тоже была гостиница на Большой Морской, гостиница «Франция», «Hotel France». В конечном итоге он перевел ее на имя жены и сыновей, в начале века совладельцами «Франции» числились Мария Федоровна Рено, Сергей Эмильевич и Анатолий Эмильевич Рено (Серж и Анатоль). Эмиль подкупил и дом напротив, гостиницу «Бель вю», просуществовавшую, впрочем, только до девятьсот второго, — на ее месте выстроили здание банка. Ванде больше нравилась маленькая «France», уютный дом с эркером. В Петербурге почти в одном районе стояли гостиницы «Англия» («Англетер») и «Франция». Англичанин Хьюберт В., прибывший в Россию в 1920-м, остановился в гостинице «Франция». Тогда как его соотечественник Джером К. Джером в 1899-м жил, как известно, у Рено в «Бель вю».

— Cherie, — сказал личный парикмахер великой княгини младшей любимой дочери, — j'ai un petit cadeau pour ma petite fiancee. [1] Дорогая, у меня есть маленький подарок для моей маленькой невесты.

Ванда тут же примерила диадему из малахита, бирюзы, гиацинта и хризопраза, малахитовые бусы, зеленое колечко.

— Ah, papa! Merci, papa! [2] Ах, папа! Спасибо, папа!

Кинулась отцу на шею, поцеловала в висок. Papa качал головою.

— Ты слишком хороша для твоего Теодора, cherie. Bien sur, il est un bon garcon, mais pas chic et un peu somnolent. Emile me plais plus. [3] …Дорогая. Конечно, он славный малый, но не шикарный и немножко сонный. Эмиль мне больше нравится.

— Думаю, это потому, — сказала мать Ванды, прищелкнув пальцами, — что Эмиль — бельгиец, то есть в некотором роде француз, а Теодор — немец.

— Mais non, mais non! [4] — О, нет, о, нет! — вскричал papa.

— Oui-da! [5] — Да, да! (франц.) — возразила maman.

Она была родом из Ченстохова, и спорить с ней было бесполезно.

Они переезжали, академик Петров вел за ручку любимую старшую внучку, Татьяна шла с младшей и несла огромную фотографию: бабушка Ванда Шпергазе с двумя серьезными хорошенькими девочками в платьицах девятьсот двенадцатого года, банты, рюши, локоны. Глянув на фотографию, академик сказал невестке:

— Татьяна, что за дурацкие платья вы надели на девочек? Никогда не видел, чтобы вы так нелепо их одевали.

— Это не мои дочери, — отвечала невестка, улыбаясь своей нежной блуждающей улыбкою. — Это мы с сестрой.