Наталья Галкина - Вилла Рено

Так что у нас в семье со всех сторон поляки.

А в Келломяках польские беженцы появились в девятьсот пятнадцатом, мне нравилось слушать их лепечущую речь — жечь — и ходить к ним в гости».

Так писала Татьяна Николаевна своему давнишнему знакомому (и поклоннику, конечно); она писала уже из Комарова, в которое превратились Келломяки, сидя на веранде дачи, некогда купленной академиком Петровым на имя сватьи За окнами цвела сирень, купы разной сирени глядели в стекла. Девочки куда-то убежали, небось опять назначили свидание в уцелевшей беседке Виллы Рено. Сын пошел с приятелем собирать шитиков на четвертый пруд.

«Он очаровал мою Марусю не столько рыжей шевелюрой и любовью к живописи, нет, все дело в Польше, он ее польскими чарами околдовал, полонезами, Шопеном, пьесами Выспянского, рассказами о старинных замках, Мицкевичем.

Когда Маруся сгорела и дети сгорели, мои прелестные племянник с племянницей, она шалунья, баловница, он пресерьезный, Щепаньский на время оцепенел, оледенел, мне рассказывали: молчал, словно потеряв дар речи. Но какая-то, как водится, добрая душа его разморозила, года через три он женился и уехал в Америку; там держал он картинную галерею, процветал, был очень богат».

Он процветал, был очень богат, во втором браке бездетен, прожил долго.

Одно время хотел он в одном из северных штатов построить копию Виллы Рено, сделать каскад, повторить все: клепсидру, четвертый пруд, фонтаны; но раздумал, жил в подчеркнуто современных домах, сторонился воды, вовсе не посещал местностей с ручьями и водопадами, жена так и не допросилась поехать посмотреть Ниагару. Он никак не мог найти подходящее место для чудом уцелевшего в огне (только уголок рамы обгорел) портрета Маруси кисти Репина, постоянно его перевешивал: то в кабинет, то в гостиную, то при входе в картинную галерею, и во время последней своей болезни то просил повесить портрет перед кроватью, в изножий, чтобы видеть его, то требовал убрать с глаз долой. Портреты Маруси, которые писал он сам, все, до самого маленького наброска, хранились в красивой папке с завязками, он никогда ее не открывал.

В уголке его кабинетного сейфа за пачкой деловых бумаг вдова обнаружила узелок с обгоревшей безногой и бесхвостой детской лошадкой, тонким погнутым колечком с бриллиантом, обручальным кольцом и аккуратно запакованной в полиэтилен горсткой пепла.

Августовская ночь, темная, звездная, теплая, напоминала южную. Неподалеку, за яблоневым садом, внизу, под горою, плескался притаившийся залив. Мими думал о Черном море, о сыне; должно быть, в палате тот слушал теплое ночное море, радовался выздоровлению, собирался жить. Но вошли в госпиталь марсианские люди красной звезды, ничего не знающие ни о Красном Кресте, ни о милосердии, стреляющие в раненых, добивающие их штыками.

Мими зажег лампу, разглядывал комнату, потом встал, оделся неслышно, прокрался по коридору. Тихо притворив дверь, зажег он фонари у входа и у каскада и, слегка задыхаясь в неожиданно теплом и тропически сыром воздухе, стал спускаться по непривычной левой стороне каскада, обычно спускался он по правой лестнице. Вид ночного фонтана всегда нравился ему, но на сей раз остановился он у фонтанного пруда, увидев человека, сидящего на земле скрестив ноги, держа на коленях свисающие кисти рук с длинными пальцами. Незнакомец был смугл, темен лицом, на голове то ли тюрбан, то ли пляжное полотенце, из-под жилета белая рубашка навыпуск, светлые брюки, мягкие чувяки. При свете фонарном выглядел он как при свете рампы, персонаж из другой пьесы, наваждение.

— Кто вы такой? — спросил Мими. — Что вы здесь делаете?

У сидящего оказался приятный гортанный баритон почти без акцента.

— Меня зовут Чатурведи Шарма. Я слушаю голос вашего ручья. Видимо, я должен извиниться, ибо нарушил неприкосновенность чужих владений. Я извиняюсь.

— Вы индус?

— Да.

— Из Индии? Как вы тут оказались?

— Я живу в Куоккале, гулял по пляжу, встретил ручей, пришел сюда по его берегу. Я сейчас ре-ти-ру-юсь. Я думал: все спят, и я не нарушу ничьего спокойствия.

Все это индус произнес совершенно невозмутимо приятным голосом без интонаций.

— Вы живете в Куоккале? — недоверчиво поднял брови Мими. — Я там бывал, многих там знаю, а о вас никогда не слыхал.

— Да, я там живу, — отвечал Чатурведи Шарма, — и хорошо знаком с господином Репиным (он даже портрет мой писал) и с господином Чуковским, например. А также с живущим в другом селении Карельского перешейка господином Рерихом.