Наталья Галкина - Вилла Рено

— В ручье почерпнул сию минуту и знаю наверняка, — отвечал выбравшийся на карачках на берег Нечипоренко, стуча зубами.

— Из ботинок воду вылейте, — посоветовал Вельтман.

— Больше ничего из источника информации не извлекли? — поинтересовался улыбающийся Урусов.

— Академик Петров получил письмо от ссыльного на берегу этого пруда, — ответствовал трясущийся консультант, — Конверт был клеенчатый, зашит суровой ниткой. Возможно, плавал в воде.

— Ничего хорошего, — изрек Савельев, — с человеком, пьющим регулярно с писателями, произойти не может. Вы на пороге белогорячечного бреда. Идите быстрее наверх переодеваться, вода ключевая, ледяная. Заболеете — уволю.

Уходя, Нечипоренко обернулся и зубовной дробью простучал:

— И эт-тот ссыльный б-был В-войно-Яс-сенец-цкий.

— Ну, до чего упрямый хохол, — покрутил головою режиссер, — ну, сил нет.

Нечипоренко свято верил в исторические факты. Ему казалось: только собери их добросовестно, сложи, собери полный мешок, а потом разложи, распредели, как вещдоки, по кучкам — явится блистательная всеобъемлющая картина. Прочитав фразу известного парадоксалиста: «Факты часто заслоняют от нас действительность», Нечипоренко вознегодовал от такого глумления над своим домашним божеством. Хотя закрадывались и у него кое-какие робкие сомнения — уж больно нелепы были наборы событий; но он объяснял это тем, что фрагменты мозаики бытия в его наборе неполны, многих кусочков не хватает, потому полотно теряет цельность, круговая панорама перестает быть круговой.

Первое время его прямо-таки раздражало, почему академик Павлов в сценарии (как и в романе Урусова) назван Петровым.

— Он узнаваем, ясно, что о нем речь. Какого черта мы должны превращать его в какого-то Петрова?!

— А мы, как известно, — парировал Савельев, — не документальную лабуду снимаем, а художественный фильм. И, вообще, не ваше собачье дело. Идите и пишите свою амбарную книгу.

Записи в амбарной книге велись разноцветными фломастерами, карандашом, шариковой ручкой и авторучкой, в которую собиратель сведений набирал любимые свои фиолетовые чернила. Иногда попадались вклейки: вырезки из газет и журналов, ксерокопии., неаккуратно вырезанные и старательно наклеенные, снабженные заметками на полях.

«Когда подопытные собаки (и обезьяны?) вели себя не так, как должны были, по представлению Павлова, себя вести, он сердился и говорил, что они его разыгрывают».

«Когда Рахманинова спросили, что главное в искусстве, он отвечал: „В искусстве не должно быть главного“».

«Карл Теодор Казимир Мейерхольд при переходе в православие взял имя Всеволод в честь писателя Гаршина».

«Отец Павел Флоренский был расстрелян в соловецком лагере. Незадолго до своей гибели исследовал водоросли, агар-агар, занимался получением йода из водорослей и воды. Художник Нестеров, автор известного портрета Павлова в Колтушах, написал картину „Философы“, на которой изображены бредущие и беседующие отец Павел Флоренский и Сергей Булгаков».

«Хлысты обожествляли воду».

«Первоапрельская статья („Физики шутят“?) о том, что у воды есть память».

«Нетрадиционное (и успешное) лечение наркомании включает, кроме всего прочего, рассматривание родника».

«Текущий момент».

«Диалог двух советских ученых о науках.

— Науки бывают естественные и неестественные, — сказал первый.

— Науки, — парировал второй, — бывают общественные и антиобщественные».

«Павловская станция в Колтушах была создана в первую очередь для генетических исследований. Там была лаборатория экспериментальной генетики, перед которой стояли памятники Рене Декарту, Сеченову и Грегору Менделю».

Письмо из Туруханского края от Войно-Ясенецкого И. П. Павлову (написано на вырванном тетрадном листке, сверху чернилами поставлен крест):

«Возлюбленный во Христе брат мой и глубокоуважаемый коллега Иван Петрович!

Изгнанный за Христа на край света (три месяца я прожил на 400 верст севернее Туруханска) и почти совсем оторванный от мира, я только что узнал о прошедшем чествовании Вас по поводу 75-летия Вашей славной жизни и о предстоящем торжестве 200-летия Академии наук. Прошу Вас принять и мое запоздалое приветствие. Славлю Бога, давшего Вам столь великую силу ума и благословившего труды Ваши. Низко кланяюсь Вам за великий труд Ваш. И, кроме глубокого уважения моего, примите любовь мою и благословение мое за благочестие Ваше, о котором до меня дошел слух от знающих Вас. Сожалею, что не может поспеть к академическому торжеству приветствие мое.