Джон Уэйн - Спеши вниз

Вдруг Чарлзу почудилось, что Бандер, к счастью, не догадывается о всей правде. Ну, конечно! Догсон для него — это просто бродяга, мелкий воришка или сущий идиот, обуянный сумасбродным желанием попасть туда, куда его не пускают. Он перебрал в голове все обстоятельства. Не сболтнул ли Догсон, что он газетчик? Да нет. Выкрикивая свои невнятные протесты, он, правда, сказал: «Народ должен узнать», — но эта цитата из его заветных риторических разглагольствований, конечно, непонятна для случайного человека. Бандеру ничего и никогда не надо говорить о том, кто такой Догсон, какова его цель. Это означало бы конец для них обоих.

— А вы слышали что-нибудь о… «Свидетелях Иеговы»? — отрывисто произнес он.

За продолговатым недобрым лицом Бандера ему почудилась хмурая физиономия миссис Смайт. Теперь надо разыграть это как следует.

— А какое это имеет отношение? — услышал он тихий, но зловещий голос Бандера.

— А вот какое. — К нему постепенно возвращалась связность речи. — Он член как раз этой секты. И у него пунктик, что им необходимо завербовать как можно больше моряков. Он не раз старался выступать с проповедью на вечеринках в разных портах, и, конечно, без всякого успеха. Он вбил себе в голову, что единственный шанс — это пробраться на самый корабль, когда он стоит в доке, и распихать свои брошюры и листовки по кубрикам. И вот он упорно атакует причалы, особенно закрытые для посторонней публики.

Бандер отпил из своего стакана. Казалось, он раздумывал.

— Что-то не заметил я, чтобы у него был портфель или какая-нибудь сумка для брошюр.

— Ну, на этот счет он стреляный воробей, — уверенно ответил Чарлз. — Он боится спугнуть свою добычу, неся ружье на виду. Он носит их на себе. У него все карманы набиты листовками.

— Вот как?

— Битком набиты, — убежденно повторил Чарлз. Сердце у него бешено колотилось.

Бандер бросил окурок, хитро и твердо посмотрел Чарлзу прямо в глаза и сказал:

— А знаете, что я думаю о всех этих россказнях?

— Понятия не имею, — едва прохрипел Чарлз, у которого сразу пересохло горло.

— Думаю, что все это выдумки.

Пауза казалась нескончаемой.

— То ли он выдумывает все это, то ли вы . Не знаю, кто именно. И только этого я пока еще не знаю.

Чарлз беспомощно молчал.

— Этот фрукт вовсе не «Свидетель Иеговы», и никакой он не сектант. Просто он пронырливая крыса, которой понадобилось пробраться в порт одновременно с нами. Не знаю еще зачем, не знаю, он ли вас одурачил или вы знаете, кто он, но не смеете сказать об этом, потому что по вашей вине он напал на наш след. Чересчур много вы болтали.

Опять молчание. Миновали столетия, геологические эры сменялись одна за другой, горы вздымались из морей и погружались в них снова. Мелькали законченные циклы эволюции. А стрелки часов, повинуясь смехотворной иллюзии, отметили вереницу эр как сорок пять секунд.

— Так, — наконец вымолвил Чарлз. — И что же вы теперь намерены делать?

— Ничего я не намерен делать, — пробормотал Бандер. — Во-первых, это не мое дело. Если у вас действительно коготок завяз, это уже должно быть известно тем, чья обязанность следить за такими вещами. Они вами и займутся. Потому что, — закончил он неожиданно резким тоном, — мы все нуждаемся в надежной защите.

— Защите? — устало переспросил Чарлз.

— Да, защите от всякого, кто по любой причине, по любой причине мог бы впутать нас в беду… И, что интереснее всего, обе покрышки не были одинаковы по размеру.

— Неодинаковы по размеру? — растерянно пробормотал Чарлз.

— Да, но в эксплуатации одинаково надежны. А на этот раз — поди ж ты. Вот это меня и поражает.

Чарлз краешком глаза заметил субъекта в котелке, который подсел к ним и прислушивался к их разговору. Вот за что можно было восторгаться Бандером. Во всяком случае, за умение приспособляться к специфике своего дела. Сейчас его можно было представить грудным младенцем, высунувшимся из детской коляски, чтобы стянуть конфету и обвинить в этом свою сестренку.

Они вышли из кабачка и направились в разные стороны.

— Знаете, не будем танцевать, — сказал он. — Давайте посидим.

— У вас ужасно утомленный вид. Бедняжка, — сказала она, — вы что, больны или обеспокоены чем-то?

— Нет, просто нездоровится. И устал немножко.

— Конечно, вы нездоровы. Или чем-нибудь очень встревожены. Ну почему, милый, почему вы не хотите сказать мне?

— Что сказать? — спросил он.

Она нахмурилась.

— Я рассержусь. Вы меня рассердите. Почему вы скрываете от меня что-то важное?