Анна Кэмпион - В блаженном угаре

— Может, и так.

Я в ответ выразительно развожу руками.

— Ну что ж, каюсь. Были и в моей жизни красавицы, топ-модели. Моя бывшая жена была манекенщицей. Немного сумасшедшая, имелся у нее один пунктик: обожала говорить всякие гадости о толстяках. Правда, сама она выглядела отлично.

— Вот умница.

— В каком смысле?

— В таком, что выглядела отлично.

— Что-то я тебя не пойму.

— Как это печально.

— Да что ты, неужели? Можешь считать меня тупицей, но я действительно не понимаю, на что ты намекаешь.

Опять глубокий вздох, быстрый взгляд из-под опущенных ресниц. Указательный палец, упершийся в висок, начинает нетерпеливо крутить прядку волос.

— На ваше отношение. Вы говорите, что она отлично выглядела, и поэтому ей простительно было говорить гадости о толстяках.

— Почему простительно? Я просто сказал, что она их говорила.

— Вы сказали: «Правда, сама она выглядела отлично».

— Да, выглядела. А сама ты никогда никого не критикуешь?

Думает.

— Толстяков — никогда.

— С тобой когда-нибудь поступали нечестно?

Молчаливый кивок.

— Значит, ты знаешь, как это бывает больно?

Чувствую, я здорово пал в ее глазах после своего пассажа о красоте, вот она и решила меня, похотливого «засранца», подловить: уличить теперь уже в женолюбии. Забавно. Откашливается и крутит несколько раз головой, не глядя на стол, передвигает правой рукой чашки, я наливаю чай, Рут наливает себе молока и снова садится в свою излюбленную позу, скрестив ноги, берет сэндвич, потом крекер, — все только правой, как положено индусским женщинам. Подходящий момент рассказать что-нибудь о себе, внести «личную» ноту.

Да, давно пора, а то уже тошнит от роли занудствующего всезнайки, надоело… Бытовые подробности и антураж Рут ни к чему, сосредоточимся только на Адаме и Еве. И, разумеется, ни слова о толстяках.

— Брак наш был не самым удачным, если честно, в нашей с ней жизни было гораздо больше вражды, чем любви. Жена моя. Тони, все время старалась мне за что-то отплатить, но выяснить — за что, мне так и не удалось. Она терпеть не могла, когда я о чем-то спрашивал, почему-то мои расспросы пугали ее, и она становилась еще более нервозной. «Давай об этом не будем». Давай. Можно и о другом. Но опять: «давай об этом не будем». В конце концов накопилось столько запретных тем, что разговаривать стало почти не о чем. До того дошло, что она предложила считать наш брак свободным. Ладно, решили. И началось. Вечеринки с запиранием в чужой спальне, несусветные выходки, причем я в сравнении с ней был просто дилетантом. У нее — дружки, у меня — подружки. И вдруг умирает ее отец и оставляет ей немного деньжат. Мы отправляемся в Индию. Но — угораздило же — не одни. Вшестером нанимаем маленький автобус. Она строит из себя неизвестно кого и в то же время вульгарно заигрывает с моими приятелями. А потом я узнаю, что она успела где-то переспать с Томом, с лучшим моим другом. В общем… избил я его, забрал свои вещички, дальше автобус отправился уже без меня.

Периферийным зрением я вижу, как Рут водит ступней по полу. Потом снимает с подошвы впившийся туда камешек и кладет рядом с собой. Движения ее ступни вызывают в моей памяти жуткие кадры и тогдашнее ощущение распирающей ярости… Вот женщина у дороги, продающая арахис, и следующий кадр — моя собственная ступня на шее у Тома, я прижимаю его к земле, потом — мой же кулак, бьющий в то же место, в кадык. Его руки, пытающиеся заслонить лицо. Мои кулаки, дорвавшиеся таки до его скул и подбородка. Рука женщины, судорожно сжимающая двойной, похожий на младенческую попку, орех. И повсюду вокруг — кровь…

— Мне хотелось одного — сдохнуть.

— Почему?

— У меня ведь ничего не осталось: ни жены, ни друзей. Представь: ты совсем один и никому не нужен. Тогда меня и занесло к некоему Сингху, в Гоа. Там у него было что-то вроде своего собственного Диснейленда. Свое уличное освещение, свое кафе, своя больница, своя школа, свой молитвенный дом. Когда я к ним завалился, жара была невыносимая, ну, они накормили меня, дали мне мятной воды и рису. Я потом практически не вылезал из туалета.

Никаких комментариев… сосредоточенно похлопывает по губам прядкой волос.

— Впрочем, это детали… Что было дальше. А дальше все мы, американцы, в полном составе собирались под крылышко Сингха и, не сводя с Учителя преданных очей, [49] Второе название сингхизма — «гурумата», что означает «решение гуру». Из поколения в поколения гуру передают друг другу «откровение» Первоучителя, то есть самого Бога. начинали травить всякую затасканную ахинею, причем каждый старался выбиться в любимчики. Садились в круг, и — кто кого переболтает, зубрилы хреновы, а-атличнички. А что обсасывали? Как правильно кланяться, каков индекс интеллектуальности Благословенного Первоучителя, доказывали с пеной у рта, что чувственный мир — это сплошное мошенничество, так сказать, иллюзия, и хвастались, кто что пожертвовал, какие безделушки. Сингх любил нас больше, чем сто тысяч братьев. Куда до него западным мамашам и папашам, те заняты только собой. Дедули и бабули тоже не лучше — порхают где-то на стороне, вместо того чтобы пасти своих внучат. «Твое „я“ должно постичь, что его не существует; а душа твоя только тень». Вот что было у меня на уме, до того допостигался, что окончательно зациклился на Боге. «Хочешь знать Истину? Тогда верь: „Бог един, Он — имя Истины, Он — Создатель“». И я верил.