Адам Торп - Правила перспективы

Когда долг зовет, отлынивать не приходится.

Залог успеха, конечно, был в том, что в течение четырех лет после последнего срыва герра Штрейхера картины убирались постепенно: сначала остатки коллекции, не украденные дегенератами, сократились до символического числа, а потом их в открытую перенесли (скрывать было пока нечего) в небольшую комнатку на первом этаже. Конечно, она была рядом с туалетом и на первом этаже, зато без окон, укрепленная мешками с песком и обшитая стальными пластинами. Их официальное бомбоубежище было оборудовано по всем требованиям властей задолго до войны. "Luftschutzbunker" [17] "Бомбоубежище" (нем.) . — гласила красная трафаретная надпись на двери на случай, если кто усомнится.

Но что делают все эти картины в подвале? Какого черта их сюда спустили?

Видите ли, капитан вооруженных сил США Кларк Гейбл, это и есть мой главный маневр, выполненный, кстати, с большим риском для себя. Эти картины я спрятал поглубже. Их тут больше сотни! Мои любимые, а также те, которым особенно угрожала опасность от нацистских недоумков. Вот у меня в кармане инвентарная опись, но в ней перечислены только те работы, которые находятся наверху. И (что самое забавное) она полна ошибок. Я шутливо называю ее моим импрессионистским видением! Гейзенберг, знаете? В общем, самая вопиющая ошибка — это включение в список Mademoiselle de Guillelly au Bain, хотя всем известно, что она висит в штабе СС, в том самом здании, которое используется под склад для жевательной резинки, шоколада и чудесных фруктовых напитков. Так что остальные ошибки списывались, разумеется, на мой очевидный идиотизм. Я всех обвел вокруг пальца.

Спасибо, капитан Гейбл. Но я верю, что искусство обладает наивысшей ценностью. Всем нам пришлось принести свои скромные жертвы…

— Генрих.

— Да, Вернер?

— К чему вдруг такая надменная улыбка?

— Я улыбался?

— Смотреть было противно.

— Ну извини. Я думал о тех бараньих котлетах.

— Свиных, — тихо поправила Хильде. — Ах, если бы она все-таки съела их тогда, прежде чем простудиться.

— Ах, если бы я только пошел через парк и полюбовался, как все цветет, — ответил герр Хоффер. — Там чудесный, ясный денек, если не обращать внимания на дым.

— Генрих, ты случайно не намекаешь на то, что сегодня мы тут все умрем?

— Боже упаси, Вернер. Но все равно жаль, что я не пошел через парк.

Хильде снова заплакала, на этот раз очень тихо.

Фрау Шенкель сказала:

— Весь зад отсидела. Не привыкла сидеть на полу.

— Старость, — угрюмо ответил Вернер.

— Сама знаю, что старость. Вставать по утрам становится все тяжелее и тяжелее.

— Думаешь, до нее еще жить да жить, — сказал Вернер, — и вдруг ты уже старик.

— Я считаю, — заявила фрау Шенкель, — что никогда не знаешь, что ждет тебя за углом. Никогда.

— Хотя знаков и предостережений на пути более чем достаточно, — улыбнулся герр Хоффер.

— Вы еще молоды, — заверила фрау Шенкель.

— Вы тоже, — галантно отозвался он.

И покосился на вечного старика Вернера. Тот промолчал.

— Спасибо, герр Хоффер, — произнесла фрау Шенкель, — но внешний вид — это еще не все.

Герр Хоффер слишком устал и изнервничался, чтобы снова повторять разговор, который уже столько раз происходил наверху. Он положил ногу на ногу и скрестил руки на груди. По его подсчетам, фрау Шенкель было под шестьдесят. Когда они впервые познакомились, ей было уже сильно за сорок, впрочем, за фигурой она следила. Хотя и тогда была похожа на тощую цаплю. Если честно, сейчас она напоминала жестокого молодого Медичи с картины Боттичелли из коллекции "Кайзера Фридриха" — эта картина чрезвычайно поразила его в юности, в один из первых приездов в Берлин. Первый портрет, передающий истинную сущность модели, прочитал он, — как взволновала его эта подпись! Он был еще в том возрасте, когда кажется, что истинной сущности ни у кого, кроме тебя, и быть не может. Совсем недавно и так давно. Ах, юность, о ней можно сказать то же самое!

Дымный свет свечи исказил черты секретарши до неправдоподобия. Длинный нос, почти достававший до верхней губы, отбрасывал длинную зыбкую тень, а привычно приподнятая правая бровь делала лицо злым и самодовольным, усугубляя сходство с молодым Медичи.

Иногда он мечтал о молодой привлекательной белозубой секретарше. Вместо фрау Шенкель. До такой степени, что желал ей заболеть и пораньше выйти на пенсию. Прочь из его жизни.

Если бы люди умели читать мысли, жизнь была бы непереносима.