Адам Торп - Правила перспективы

Она переводила пылающий взгляд с одного на другого, но смотрела как по обыкновению не в глаза, а куда-то в подбородок, будто следила за чем-то, переползавшим с одного на другого. Герру Хофферу она внезапно напомнила Бригитту Хельм — невероятно хорошенькую девушку, которую он знавал в юности, — и он понадеялся, что в присутствии американцев Хильде не будет такой сердитой.

— Выживаем, фрейлейн Винкель, — тихо произнес он. — Сейчас нет смысла заниматься чем-то еще.

Она затрясла головой, словно в отчаянии; на ее ладонь упала капелька крови.

Герр Хоффер посмотрел на часы. Не было еще и полдевятого. А казалось, что они сидят тут уже несколько часов.

Где-то далеко возобновился артобстрел — невнятный глухой рокот.

Вернер поставил другую пластинку — старенький джаз, который герр и. о. директора Штрейхер слушал с демонстративным пренебрежением к указаниям Партии. Теперь он звучал с пренебрежением к мнению Хильде, которая снова затрясла головой, на сей раз от отвращения. Игла плясала по дорожкам где-то с минуту, пока не наткнулась на глубокую царапину, звук был похож на паровоз, который никак не может тронуться. Вернер переставил иглу, но царапина тянулась по всей записи до самого бумажного ярлыка.

— Жаль, — сказал герр Хоффер.

— Мы танцевали под это в юности, — вспомнила фрау Шенкель, затянувшись сигаретой и поправляя немудреную седую прическу.

Вернер сунул пластинку в футляр и закрыл глаза. После шумного джаза тишина стала еще заметнее. Мысли герра Хоффера метались от сахара к кофе и обратно. Он попытался представить юную фрау Шенкель, танцующую под джаз. Собор эротической нищеты!

В желудке будто скрипела дверь. Он закашлялся и заерзал, коснувшись плечом плеча Хильде. Она отстранилась.

— Может, мы их отбросили? — предположила фрау Шенкель.

Хильде Винкель горько рассмеялась, потом содрогнулась и прикрыла рот рукой.

— По-моему, мне надо наложить швы, — сказала она. — Надеюсь, американцы хотя бы обработают раны.

— Вас-то они обработают, не сомневайтесь, — пробормотал Вернер, не открывая глаз.

Никто ему не ответил, потому что никто не знал, что их ждет.

Зачем они мне помогают? Их могут расстрелять из-за меня. Когда один из них поднимается ко мне с едой, я никогда не знаю, кто это. Только когда раздаются три стука, пауза, а за ней четвертый — только тогда я знаю, что это они. Иногда они исчезают на несколько дней. Тогда я убеждаю себя, что жизнь — это сон, что моя смерть давно наступила. Вот только мертвые не думают все время про сахар и кофе.

Моррисона унесли на носилках, отряд прочесал дома по всей улице, Перри отправился докладывать. Врать оказалось легко. Все прочие сосредоточились в расположении части, пили, курили, играли в карты — девушки их сейчас не прельщали. Поведение командира отряда они осуждать не собирались — зелены еще, но Перри к товарищам по оружию все равно не тянуло. У него были новая обоюдоострая бритва «И-зет-флоу» и полный тюбик мыльного крема «Барбасоль», он пальцами размазывал крем по подбородку и щекам и сбривал, размазывал и сбривал — чем не времяпрепровождение. Он облился из ведра, подпоясался чистым полотенцем — сюда бы еще девчонку с ласковыми ладонями, и никакой постели не надо. Ее кожа пахла бы хвойным мылом, и густые волосы тоже. Из каптерки ему выдали пару чистых немецких подштанников, носки и зеленые штаны какого-то парня, отправленного в тыл, Перри не был с ним знаком. От штанов несло прачечной. Края пустых карманов были обтерханы.

— Мужик, поди, на седьмом небе, — высказался Перри полувопросительно.

— Небось лечится сейчас где-нибудь в Гонолулу, — подал голос Риддел. — Смотри, не запачкай их. Глядишь, вернется — потребует штаны обратно.

Перри похлебал горячего варева, запил содовой и занялся поисками батарейки для фонарика — нормальной, не севшей. Черта лысого он нашел. С пьяных какой спрос. А Перри не хотелось пить, ему и так было здорово — чистые, выбритые щеки, руки пахнут мылом. В первый раз за семь месяцев выдали новое нижнее белье.

Он прошел в помещение, где лежало тело Моррисона, и вытащил у него из-за пряжки ботинка фонарик. Удивительно, но башмаков с покойного еще никто не снял. На что они мертвому-то? Вместе с Моррисоном лежало еще штук десять покойников, прикрытых чем-то вроде старых занавесок, без персональных медальонов на шее не поймешь, где кто. Но Перри ни к чему был личный знак Морри, его интересовал только ботинок с заткнутым за пряжку фонариком. Фонарик светил.