В. Коваленко - Внук кавалергарда

— Ты, сучий кот, не юли, а со спокойствием и обстоятельством поведай обчеству: что, где и как, а то зачал стращать. Какие власти держат на данную моменту шапку верховодства — большаки али эсеры, али еще какие, всех бы их корове в трещину. — Неказистый, чахоточного вида мужичок воровато зыркнул по лицам, в масть ли обчеству попал или впустую языком чесанул.

Его поддержали:

— Чего уж там, верно Звонарь балакает.

— Говори, цыган, как на духу, плохо ли, хорошо, токмо не мытарь.

— Не мамзели на сносях, от истерик не упадем!

Толпа дружно, но напряженно гоготнула.

Цыган порывисто прижал руки к груди и с откровенной мольбой в глазах пошел по кругу, смотря людям в ожидающие лица:

— Да посудите, какой мне навар с того, что я вам совру? Вот если бы я говорил, что мой цыганский род никогда у вас коней не крал и красть не будет, тут дело ясное: вру. А сейчас какой мне резон обманывать вас?

— А можа, ты гитатор, и с умыслом все плетешь? Цыган ощерился, обнажив снежной белизны зубы, сквозь густые брови полыхнули весельем агатовые глаза.

— Если я кого и могу гитировать, и с умыслом, — цыган сделал паузу, — так это только ночью бабу…

Мужики опять загоготали, но теперь свободно, во всю мощь своих луженых глоток; густота смеха показывала, что шутку они приняли, цыгану верят.

— Так вот, золотые мои, что я вам выдам, — крепкий, зычный голос цыгана осадил смех, — от Питера и, почитай, до сибирской земли власть стоит твердо красная. Большевиков, значит.

— Это уж ты, нехристь, загибаешь, — обиженно и зло встрял лавочник Митрохин. — Что, правда глаза колет? Сибирская земля-то, слава богу, за Уралом, а мы как ни есть Уральское казачество, а власти большаков и видом не видели: тут погорлопанили одни — не знаю, какого цвету они были, — да вот бяда: куды-то запропастились, что днем с огнем не найдешь.

— Над ветром нет хозяина, нет хозяина над цыганской душой, а я сказал, что знаю, что видел, а за красную власть не беспокойся: она тебя своим вниманием не обделит, подстрижет, как ярку. Придет.

— Держи карман шире, как бы не пришла, вон банда с Сороки, шайка девицы Маруси, почитай, чуть не год по всей губернии шурует. Да я еще краем уха слышал, — плутоватым прищуром он сверлил цыгана, — что идет в нашу сторону белая армия под предводительством лихого казачьего генерала, атамана Дутова. Что ж ты про это помалкиваешь аль не уразумел?

— Дык сейчас не поймешь, где белые, где красные, — встрял в перепалку Мишка Егоркин. — Мы с маманькой под Тоцкое ездили, так нас красные встрели. Обратно едем — там уже белые…

Отодвинув Мишку, цыган шагнул к Митрохину:

— Твою хваленую банду еще по весне на башкирской земле, под Стерлитамаком, и в хвост и в гриву раздолбали, а от атаманши Маруси остались одни шикарные галифе, так как ночью под тачанкой она любила спать без их.

Цыган заложил руки за спину, покачнулся на каблуках.

— О какой-такой армии ты толкуешь? Уж не о тех ли изгоях, что катятся на восток, оставляя за собой кровь да пепелище? И не твою шкуру они спешат спасать, а свою за границу ховать тащат. И по загривку им дает не кто иной, как Красная Армия. Так-то, мой кум Митрохин, — задиристо подмигнул цыган.

Одутловатое лицо лавочника враз побагровело, впору прикуривать, выдавил зло с нервной хрипотцой:

— Я тебе не кум, гусь свинье не товарищ.

— Ну что ж, — хохотнул цыган, — тогда я полетел.

— Счас ты у меня полетаешь! — Лавочник широко размахнулся и наотмашь ударил своим пудовым кулаком цыгану в переносье. Цыган ойкнул, схватившись руками за глаза, и ватно присел на корточки, сквозь пальцы побежала струйкой кровь. Митрохин развел руками, готовый оправдаться, но тут ему в висок припечатал крепкий на кулак кузнец Семенин. Лавочник кулем брыкнулся на цыгана. Ваньке кто-то вгорячах звезданул слева, и он свалился на Митрохина.

И тут началось. Кто кого бьет и за что — понять невозможно. Люди волтузили друг дружку, казалось, без разбору.

Ванька, прикрывая от ударов голову, вылез из драчливого круга и, поглаживая щеку, сел подле коновязи.

За спиной у него, на крыльце лавки, длинноволосый скуластый дьякон громогласно вопрошал толпу:

— За кого юшку пущаете, ироды? За лихоимцев красных, за голопузых сынов Иуды? Да будьте вы прокляты, нехристи!

Кто-то стремительно вырвался из свалки и непочтительно спихнул дьякона на землю.

На его место тут же вполз цыган, рядышком притулился Митрохин. Сидели, вытирая кровь с лица, меряя друг друга волчьим взглядом.