6.
Если мы больны, или на нас наложена епитимья не покидать дом (см. 25 сентября), или если выход на улицу сопряжен для нас с определенной психической травмой, то есть нам туда очень сильно не хочется, или если на улице стихийное бедствие, то повторяем весь маршрут в комнате: проговаривая названия улиц, делаем по кругу 500 шагов направо, 100 налево, 50 направо, 100 налево, съедаем дуриан (лук — сыр — сливки), становимся спиной к холодильнику, видим Ват Арун.
7.
Медитируем.
Садимся напротив храма в удобную позу (необязательно по-турецки, в любую). Долго смотрим на четыре прекрасные башни по бокам и одну, самую высокую, в центре. Сверяемся с монетой. Да, вот он точно такой и есть — главный храм древнего Бангкока, столь старый, что даты его строительства никто не помнит. Даже небо над ним кажется светлее, нежнее, жиже. Электричеством деликатно подсвечено ажурное плетение центральной башни. Высота ее — 88 метров, это же подумать только. Долго, внимательно всматриваемся в центральную башню. Смотрим и думаем: дурак я, дурак, мало того, что неудачник, так вместо того, чтобы с облегчением бросить всю эту хрень, еще и в последний день играю в идиотские игры! Неужели мне настолько нечем больше заняться?! И вот они все строили эти 88 метров — неужели только для того, чтобы другие идиоты искали здесь счастья, трогали будд на фасаде, загадывали желания, фотографировались на фоне? Лузеры, лузеры, из лузеров состоит мир. И сами мы, Господи, какое же ничтожество! Топаем тут, хлопаем, играем в храм Утренней Зари, тогда как перед нами в лучшем случае дом 8, а в худшем — кухонное окно, за которым листопад! Когда эта мысль завладеет нами достаточно прочно, мы встаем, отряхиваемся и начинаем жить дальше, как будто ничего не было, как будто не мы упражнялись в детской вере, как будто вообще не участвовали во всем этом позоре.
Обратно можно ехать на такси. Если не выходили из дома, можно выйти, покурить.
Ну, а вас, которому выпал король Рама IX Пумипон Адульядет, мы поздравляем, обнимаем, целуем. Нам предстоит самое интересное — две недели напряженного приближения к счастью. Ну их, этих несчастных, им все равно нельзя помочь. Расстройство одно. А у нас, избранных, всё впереди.
Перепечатайте от руки на компьютере следующий текст.
Когда в два часа ночи Клоков выходил из Настиного дома, чтобы к трем вернуться домой (предлог у него был заготовлен — ночной монтаж), с ним случилась очень странная вещь, с которой все и началось. Шел дождь, он заметил его еще у Насти — стучало в окно. Уходить страшно не хотелось. Хотелось спать. Настя не плакала, и это было плохим знаком: значит, привыкла и ни на что уже не надеется. А раз Настя не надеется, значит, шансов действительно нет: он ни на что не решится, какое-то время все еще протянется, а потом кончится так же, как кончалось всегда. Его мучила двойная вина, и головная боль, и желание спать, и надо было еще добираться домой под дождем. С Настей, как всегда, все было очень хорошо, но и с ней он отчетливо понимал, что жить вместе они никогда не смогут, на пятый день станет не о чем говорить. Теперь, кажется, и она все понимала.
Клоков спустился на лифте, мельком глянул в зеркало, очень не понравился себе и спустился по короткой темной лестнице к двери парадного. Свет в подъезде всегда был тусклый, словно пыльный. Он собрался нажать на кнопку и открыть входную дверь, но тут она отворилась сама, словно кто-то собрался входить. Клоков подобрался — кто еще шляется по ночам, — но за дверью никого не было, она сама перед ним распахнулась. Он вышел и заглянул за дверь — кто это за ней прячется такой услужливый? Сначала он никого не заметил, потом опустил глаза и тогда увидел.
Дверь перед ним открыло и теперь за ней пряталось очень странное существо, которое он принял сначала за карлика в шляпе. Мало ли, ночью домой возвращается лилипут. Клоков страшно испугался сразу, в первый же момент, но существо стояло неподвижно, и надо было сделать усилие над собой, наклониться, заглянуть ему в лицо. Это не было лицом, вообще сразу под шляпой начиналось непонятное и неописуемое. Перед ним стояло законченное воплощение несчастья, болезни и несуразицы: осклизлая, комковатая масса вместо физиономии, и ниже, под детским пальтишком, явно пряталась такая же масса, темно-розовая, местами бурая, с впадинами и наплывами. И хотя глаз существа Клоков не видел, оно явно на него смотрело и чего-то ждало: стоило сделать неверный шаг или сказать не то слово, как ночной урод набросился бы на него, впился, проник, слился с ним навеки. Застыв, они молча смотрели друг на друга. Это не было зло, скорее именно сплошное несчастье, ком плоти, в котором всё не так. Однажды Клоков купил на рынке банку рыбных консервов, которую продавец подал ему с нехорошей усмешкой: видимо, эта банка очень давно лежала на складе. Когда дома Клоков открыл ее, там оказалась даже не гниль, а страшные остатки безумной и напрасной переработки, осколки костей — явно не рыбьих — и зловонные хлопья, от которых даже собака, караулившая у стола, метнулась с ужасом. Он выбросил банку даже не в ведро, а сразу в мусоропровод, чтобы отделаться от этой мерзости скорее и окончательнее. Сейчас целый сгусток этой мерзости, кое-как задрапированный детским карликовым пальто, стоял перед ним и никуда не девался, и невозможно было внушить себе, что все это сон, что Клоков просто заснул у Насти, как всегда бывает, когда надо выйти и не решаешься, — это самый липкий, самый одурманивающий сон, сквозь который всегда просвечивают комната и часы, показывающие уже пять минут третьего; надо стряхнуть оцепенение — и не можешь. Однако дождь был настоящий, дверь была настоящая, и карлик был то самое окончательное и бесповоротное настоящее, в которое превратилась теперь его жизнь, давно рвущаяся между двумя одинаково невыносимыми вариантами.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу