Мариуш Вильк - Волчий блокнот

Сегодня с утра идет мокрый снег. Крупными хлопьями — и сразу тает. Белое море штормит уже неделю. Порывистый ледяной ветер чуть с ног не валит, стоит выбраться из-за монастырской стены на открытое пространство Святого озера. Перед зданием администрации вязкая раскисшая каша. Летом здесь раскопали канаву да так и бросили. У входа народ — человек сто грязь месят. Соловецкие старухи — костлявые, сгорбленные, закутанные, как куклы. Вижу знакомые лица. Больница в полном составе, то есть ординатор, две медсестры и пьяненькая уборщица, рядом группа учителей, комитет ветеранов выстроился, несколько рабочих с электростанции, Надежда Кирилловна из библиотеки, банщица, репортер с радио, лесничий, Тюлень и говносос, как называют здесь хозяина ассенизаторской машины. Немного дальше, возле зеленой прогнившей трибуны, реликта брежневского «застоя», мужики в ватниках, валенках, ушанках — мрачные, с похмелья, соловецкие безработные. Люди возмущаются, матерятся. Никто не знает, чего ждать. Обещал вроде выйти Небоженко. В данный момент он якобы звонит в Архангельск, выясняет, когда пришлют деньги. Будто раньше не мог.

— Долой Небоженко! — захрипели со стороны трибуны.

На пороге появился Валентин Викторович. Грузный, красномордый, пучеглазый, в кожаной куртке и надвинутой на лоб клетчатой кепке. Разъяренная толпа затихла и приблизилась, прижав Небоженко к зданию. Тот попятился и замер.

— Ну, чего вам?

Все загалдели. Бабки — пискливо, перебивая друг друга, — кричали, что мочи нет терпеть, нельзя так, это ж хуже, чем в войну было, — тогда хоть хлеб выдавали, а тут уже собак и кошек начали жрать, и досок на гробы не хватает, а они себе в администрации пузо набивают…

— Чего-о?! — рявкнул Небоженко, побагровев. Бабки замолчали, а посыпаемый снегом Глава орал, что засудит их к черту: мол, оскорбление чиновника при исполнении обязанностей, в России теперь законность и порядок, руки прочь от государственной власти, это все предвыборные интриги, козел отпущения вам нужен, так другого ищите… Попросил спокойно задавать вопросы, пообещал на все ответить. Только без ругательств, без криков и без демагогии.

Выступила ординатор, Лина Ц. Коек в больнице двадцать шесть, а еды всего на четверых, лекарств нет, иглы закончились, спирт разворовали. С углем тоже катастрофа, топят еле-еле, только что капельницы не замерзают. Вчера одна медсестра упала в голодный обморок. Самолет теперь не каждому по карману, и закрыть соловецкую больницу — все равно что старикам смертный приговор подписать. Из Архангельска звонили, что деньги перевели, но до больницы не дошло ни рубля. Куда они подевались?

Глава послал за документами, чтобы продемонстрировать народу свою честность — черным по белому. Тем временем слово взял представитель электростанции. Моторы на последнем издыхании, малейшая авария — и все, крышка. А без электричества вода в трубах замерзнет и система водоснабжения немедленно полетит к черту. Люди в бешенстве, готовы начать забастовку и плевать хотели, что электрикам бастовать запрещено, — они просто не выйдут на работу от голода.

Принесли бумаги. Руки у Небоженко дрожат, листочки шелестят. Ищет, читает, приводит цифры…

— Суки, всех бы перевешал, — взвыл вдруг пьяный бомж из-за трибуны и, шатаясь, двинулся к Небоженко. К счастью, товарищи придержали его за полы, немного поддали, заехали кулаком в морду, кровь из носу пустили, чтоб успокоился. Он еще полуплакал-полубормотал, что всех их, блядей, сверху донизу, от Москвы до Соловков, надо вымести к чертовой матери. Небоженко сделал вид, что ничего не заметил, и продолжил читать.

Сделалось скучно. Кому интересны отвлеченные цифры? Народ стал потихоньку расходиться. Ветер усилился, снег повалил гуще. На площадке перед администрацией осталась горстка людей, у трибуны пусто. Небоженко наконец закончил, но так ничего путного и не вычитал:

— Денег нет!

Кто-то со всей силы пнул пробегавшего мимо пса. Тот коротко заскулил, поджал хвост и спрятался под трибуну. Народ растаял, словно снег, растворился в сумраке. Я вспомнил ярость покойного Лехи Рыжего, который не раз повторял, что надо бы в конце концов навести порядок и всех на х… повесить: и монахов, и начальников-чиновников, и музейщиков-дармоедов. Русский мужик терпелив, но если его довести до бешенства, то как дым поползет и глаза выест…

Россия выбирает — по-русски, со страстью. По телевизору выборы, в прессе выборы, в поселке выборы, куда ни зайдешь — в любую кухню, в баню, — все болтают о выборах. Едва закончилась баталия за Думу, разгорелась битва за президентское кресло, не успел Президент прийти в себя после этой кампании, уже принимаются ставки на выборы в регионах. Газеты, радио и телевидение трубят: наконец, мол, впервые в истории и вообще — событие! Народ с гиканьем бросился к урнам, каждому селу собственную Думу подавай. Выбирают президентов, губернаторов, мэров и начальников всех мастей: от Чукотки до Клина, от Магадана до Соловков. Соловецкие выборы представляют интерес по двум причинам: во-первых, для Островов это и впрямь историческое, совершенно беспрецедентное мероприятие, во-вторых, Соловки олицетворяют весь букет явлений и проблем российской провинции. Итак…