Али аль-Мисурати - Барабаны пустыни

— Ждать нет смысла… Автобус не придет. Три автобуса сломаны, остальные стали сразу после девяти на площади Революции — дальше не пойдут.

Женщина не обернулась, промолчала. Молчание становилось неловким, и он попытался еще раз:

— У меня друг живет неподалеку… Пойдем к нему, он тебя подвезет. У него есть машина.

Господи, как глупо и пошло! Тысячи раз она от знакомых слышала про подобное, а подруги просто все уши прожужжали — делились опытом… Знакомая сцена примелькалась, как карикатуры на последней странице газет, которые муж просматривает за завтраком, попивая кофе. Она поправила часы на запястье: уже десять.

Бездомные кошки перебегают улицу, залезают на мусорные ящики, пробираются то осторожно, крадучись, то мчатся по тротуарам как угорелые. Зеленый и красный свет светофора выключили, остался только желтый. Вспыхнет и погаснет во мраке — словно подмигивает. Жизнь замерла, остановилась — уже не стучат каблуки по мостовой, да и машины все куда-то исчезли… Только изредка лай бездомных собак вырвется из улочек старого города — и стихнет.

Отчаявшись ждать, она повернулась и стала переходить улицу Омара Мухтара. Странно: этот тип не пошел за ней следом…

У подъезда «Банко ди Рома» она услышала их шепот, грязный, липкий. Потом раздались шаги. Она пошла быстрее. Шаги сзади гулко стучали по мостовой. Словно изголодавшееся чудовище гналось за неожиданно подвернувшейся добычей. Шаги все ближе и ближе… Она в панике оглянулась: никого, только черная ночь. Охваченная ужасом, женщина побежала. Скоро у нее перехватило дыхание, ноги стали подкашиваться. Сумочка раскрылась, и из нее вылетели на землю косметика, кошелек с деньгами, конспект лекции на тему об эмансипации ливийской женщины, которую она записала на последнем занятии по социологии. Женщина бежала не оборачиваясь, сжимая в руке пустую сумочку, пока не уткнулась в дверь парфюмерной лавчонки, где еще горел свет. Не переводя дыхания, она влетела в комнату, упала в деревянное кресло. Сердце бешено колотилось. Ей казалось, что она пролетела огромное расстояние со скоростью ифрита Сулеймана. Прямо перед собой она увидела хозяина лавочки, с удивлением и страхом разглядывавшего ее. Наконец он догадался, что произошло, и, не говоря ни слова, принес ей стакан воды. Заметив четки в его руке, она почувствовала облегчение: не перевелось на земле добро, есть еще праведники на свете. Женщина забормотала что-то бессвязное, пытаясь объяснить, как она сюда попала, и вдруг запнулась. Взяла стакан, отпила глоток воды, глубоко вздохнула, переводя дух, и сказала:

— Простите, дядюшка… За мной гонятся.

Лавочник стоял, тупо уставившись на нее. Его молчание стало раздражать ее. Словно прося защиты в последнем прибежище, она повторила:

— Они гнались, они гонятся за мной, я боюсь!

Он развел руками, зазвенев четками в тишине, и спросил:

— Кто гонится, дочка?

— Я не знаю их, они притаились там, в темноте, за лавкой. Они поджидают меня… Помоги, ради аллаха!

Он подошел к двери, выглянул, посмотрел направо, налево и неторопливо вернулся. Женщина поднялась с кресла.

— Слава аллаху, я никого не вижу…

— Но я же слышу, как они там шепчутся!

— Что ты! Садись, голубка, ты устала, и тебе все это привиделось.

Не в силах совладать с собой, она почти закричала:

— Не устала я, они гнались, гнались за мной до самой двери и спрятались вон там, напротив.

Она подошла к стеклянной двери, ткнула пальцем в темноту.

— Они шепчутся, я их вижу там, во тьме.

— Клянусь аллахом, никого там нет. Это тебе мерещится, сядь, отдохни.

— Ты слепец! — все больше нервничая, объясняла женщина. — Я не выдумываю, они гнались за мной! А сейчас прижались к стене, ждут меня. Я их вижу!

У лавочника наконец лопнуло терпение, и он уже с раздражением смотрел на трясущуюся от страха женщину. Со слезами на глазах она произнесла слабым голосом:

— Прости, ради аллаха, я не хотела…

— Ничего, ничего. Отдохни тут и никого не бойся, я рядом… Чай, кофе?

— Нет, спасибо.

Они помолчали, потом он укоризненно проговорил:

— Нельзя женщинам выходить на улицу так поздно без провожатого.

— Было еще не поздно… Автобус опоздал. Я вышла из дома тети в девять часов. Девять часов — это не поздно…

Лавочник поиграл зернами четок, глаза его, увеличенные толстыми линзами, пробежали по ее фигуре, с головы до ног, словно ощупывали. Только сейчас она заметила, что он в очках: действительно слепой… Старик пододвинул деревянный стул, сел рядом. До этого мгновения она чувствовала себя спокойно в его присутствии, ведь он ей в отцы годится…