Теннесси Уильямс - Рыцарь ночного образа

— Одного мне хватит, — сказала Моизи, — но отбери его для меня тщательно.

— Я могу отобрать его по цвету и размеру, но я не смогу сказать, сообразительный он или нет.

— Он должен уметь шарить по помойкам.

— Я думаю, это умение врожденное, оно в крови у большинства кошек.

— Хорошо, тогда давай посмотрим — сейчас конец января, и если ты принесешь мне котенка, на него будет оказывать влияние…

Внезапно она начала двигаться судорожно, и я схватил лопаточку для прижимания языка, думая, что у нее начинается припадок.

— Бога ради, не надо, — выкрикнула она, когда я прижал деревянную ложку к ее рту. — У меня не приступ, ты же видишь — я не работаю, потому что мне нечем работать. Просто в мире без рассудка все замерзло, как горы в Гренландии.

— Я уверен, что станет теплее — до того, как станет еще холоднее.

— Потому что холоднее не бывает.

— Нет, потому что у тебя будет теплая компаньонша — кошечка со склада.

— Ты так говоришь, что мне приходится поверить тебе.

— Я никогда не лгал тебе, Моизи.

(Я в тот момент взял «голубую сойку» и начал в нее все это записывать.)

— Умирающим все лгут.

— Живые, может быть, и склонны лгать умирающим, но умирающие умирающим не лгут.

— Попытайся остаться здравомыслящим. Мы должны попытаться остаться здравомыслящими.

Моизи подняла длинную, хрупкую руку к моему лицу.

— Милый, у тебя щека колется, тебе надо побриться — нельзя пренебрегать своей внешностью, даже здесь.

— Я не взял с собой бритву.

— У меня когда-то была бритва, чтобы сбривать волосы на лобке, — заметила она мечтательно. — Ты знаешь, ко входу в свою вагину я отношусь с некоторым тщеславием, и всегда старалась, чтобы там не было волос — как у девочки. Меня никогда не ебали, ты знаешь, только в рот — не из-за отвращения к мужскому органу и не из-за пуританской стеснительности, а потому что у меня воинствующее отношение к самой большой мировой проблеме за пределами этой комнаты, каковой является переизбыток населения, увеличивающегося на два миллиона в год только в этой стране, и на миллиард, наверное, если брать всех.

— А мне всегда это нравилось.

— Переизбыток народа?

— Нет, нет, твое вагинальное отверстие!

— Но бритва заржавела. Я больше не брею волосы на лобке.

— Но волосы на твоем лобке такие светлые и пушистые, что твой нетронутый вход прекрасно виден, даже когда ноги не раздвинуты.

— Так, хватит про мою вагину, — сказала она. — Но тебя с бородой я не представляю.

— Я тоже, но мне пришлось бежать сломя голову без…

— Без всего, что тебе нужно для жизни, кроме себя самого, и я бы сказала, что так для тебя гораздо лучше.

— Но в постели было так тепло от его жара. Я не обижаюсь на него, хотя знаю, что вторая любовь моей жизни была созданием со своими собственными заблуждениями.

Она вздохнула:

— В моей жизни сейчас так мало времени для друзей, еще меньше для знакомых, а для врагов его нет совсем.

(Если я останусь тут, вместе со складской кошкой, и если так будет продолжаться еще хотя бы месяц, я, наверное, начну писать «молвила Моизи», вместо «Моизи сказала». У меня такое чувство, что по мере развития ее склонности к словесной магии, она начала «молвить», а не говорить, как ворон у Эдгара По: я не помню другого поэта, который бы использовал слово «молвить» вместо «говорить», и себя я поймал сейчас на том, что сам начинаю блуждать мыслями вокруг того, что писали о По и что я читал. Я помню, как писали, что он за всю жизнь никого не любил, кроме сестры и своих фантазий, таких как Ленора, Аннабель Ли и Елена в оконной нише, которая вела в бой тысячу кораблей, и, наверное, никогда не испражнялась. И еще я помню, что он умер в Балтиморе в день выборов, или свалился в этот день и вознесся (цитирую) «высоко над смертной грустью и бессмертною работой» (конец цитаты). А потом мои мысли перетекли на прекрасного седого поэта Уитмена — он, по всей видимости, боялся, но тем не менее осмелился праздновать нашу любовь и наши вечнозеленые дубы Луизианы, где как он заявлял, у него была женщина и нелегальный отпрыск, но ученым так и не удалось доказать ни того, ни другого, и так он и остался с возчиком из Вашингтона и прекрасными ранеными юношами, которых он лечил и за которыми ухаживал в госпиталях гражданской войны. И его стихотворение «Каламус», шокировавшее чувствительного южанина Ланира [33] Sidney Lanier (1842–1881). , описавшего поэзию Уитмена как «варварский вой над крышами мира» — хотя почему бы и не повыть варварски над крышами мира вместо того, чтобы играть на флейте в Филадельфии, мистер Сидней Ланир? Я люблю, впрочем, и вас болота Глинна — точно такие, как вы их описали, и у вас есть прекрасная строчка о том, что широта горизонта — как широта души хорошего человека.)