Теннесси Уильямс - Рыцарь ночного образа

Я сделал вид, что не замечаю автомобиля, медленно катившегося сзади меня, пока из машины не прокричал мне угрожающий голос этакого супермена:

— Эй, там, брось то, что держишь, лицом к стене, упрись руками.

— Это вы мне?

— Я сказал, брось, что держишь, и…

— Это всего лишь фотография в рамке под стеклом. — Я все еще продолжал держать ее над моей головой.

Я ее, конечно, не бросил, а тихонечко опустил. Быстрые и лихорадочные образы, носившиеся в моей голове, тут же родили аналогию между медленным жестом опускания фото Лэнса из положения над моей головой в положение перед моим лицом и движениями священника, держащего во время евхаристии чашу с вином, и эта аналогия вызвала у меня нечто среднее между смехом и вздохом. Я не слышал, открылась или захлопнулась дверь машины, не слышал тяжелых шагов полицейского, но снова вздохнул, на этот раз без смеха, когда фото вырвали у меня из рук.

— Тут фотка голого мужика.

— Это не фотография голого мужчины, это фотография звезды фигурного катания в трико.

— Еще один извращенец. Поставь его к стенке.

Меня грубо повернули лицом к угловому зданию, толкнули к нему, и руки начали меня обыскивать. Мой жар преувеличил их размер и брутальность. Мне стыдно признаться, но грубое обращение было мне почти приятно — думаю, оно напоминало мне грубый иногда подход Лэнса к любовным играм, если я слишком долго, по его мнению, засиживался с «голубой сойкой».

— Что с тобой за бумаги?

— Литературные труды, которые я…

— Двигайся в машину.

И тут я почувствовал, как что-то твердое и холодное обернулось вокруг моих щиколоток, стянув их вместе.

Мне на щиколотки наручники — и двигаться!?

— Как и куда?

— Отвезем тебя на станцию.

— На Центральную или на Пенсильванию? — истерически засмеялся я.

— Хитрую жопу любят, только когда ебут.

Он снова повернул меня и толчком швырнул на решетку.

— Вы мне чуть руку не сломали!

— Я тебе, хуесосу, все кости переломаю, если ты у меня не запрыгаешь как жаба, ха-ха, давай прыгай или ползи, но чтоб быстро!

Посмотрев вверх, я увидел, что его лица почти не видно из-за зимнего предутреннего тумана, и подумал, что моего лица точно так же не видно ему.

— А я думал, вы к несовершеннолетним никогда не пристаете без причины.

Особого впечатления это не произвело, а я получил удар по заду.

Я знаю, в это трудно поверить, но можно прожить полжизни в этом городе и ни разу не попасть в подобного рода инцидент — без провокации, без вызывающего поведения на публике.

— Я не собираюсь прыгать и не собираюсь ползти, а если бы вы работали как следует, актрисе Инвикте не пришлось бы пугать одного мордоворота вон там, на Западной Одиннадцатой.

— Врежь ему, — сказал полицейский в машине.

Удар повторился, на этот раз сильнее.

— Хе-хе-хе!

Это был гортанный смех нью-йоркского темного белого, который живо заставил меня вспомнить все неопознанные тела, молодые и старые, раздетые и расчлененные, обнаруженные на пустырях и в мусорных баках или сброшенные с мостов во всех пяти буйных частях нашего города.

— Господи, Господи, — сказал я, плашмя падая на мостовую.

Именно в этот момент высокая худая фигура вынырнула из тумана на Бликер-стрит, и это была Моизи, все еще в своем прозрачном одеянии.

— Дикари, что вы делаете с моим братом? — потребовала она ответа голосом таких вокальных данных, каких я в ней и не подозревал.

Второй полицейский выскочил из автомобиля и подошел к призрачной фигуре.

— Что вы такое?

— Я еще «кто», а не «что». А вы — две обезьяны на общественной службе, тогда как я не просто член этого общества, а человек с высочайшими связями.

Через улицу осветилось окно; показалось лицо пожилой женщины.

— Леди, леди, — позвал я, но ответом были закрывшееся окно и выключенный свет.

Полицейские взглянули друг на друга. Один кивнул, другой покачал головой.

Тот, кто кивнул, заговорил насмешливо-вежливым голосом:

— Как вы и ваш братец относитесь к небольшой поездке тут неподалеку, мисс?

— Моизи, из окна выглядывала свидетельница.

— Нет никакой необходимости, — сказала Моизи, — я позвонила в Центральное Управление полиции, прежде чем вышла из дома.

Копы пошептались немного, потом один из них громко сказал:

— Завязываем дурачиться с этой парочкой.

Один полицейский освободил мои щиколотки, а второй в это время пытался продемонстрировать Моизи свое либидо.

Я услышал громкий звук пощечины.