Теннесси Уильямс - Рыцарь ночного образа

«Сломя жопу» — это, конечно, способ «через жопу», и пока еще я в фаворе у всех вменяемых борцов за эти самые права по эту сторону от вьетнамской войны и от маньяков-педофилов.

Итак, я вернулся в прямоугольник с крючками, запыхавшийся, с бьющимся сердцем, и все еще дрожащий от пребывания на зимней крыше, и тут я услышал внизу гудки такси, повторяющиеся, как крики перелетных гусей по осени. Гудки раздавались со стороны главного входа на первый этаж заброшенного склада, и естественно, моей первой мыслью было: «Чарли вернулся на такси, и не может расплатиться, и вызывает меня вниз, чтобы заплатить за него сдачей своей крови. Или снова прибыли власти, чтобы отвезти меня на этот островной курорт на Ист-ривер?»

Разрываемый этими двумя возможностями, я стоял у фанерной загородки, прислушиваясь, колеблясь между опасением с надеждой и опасением потерять эту надежду, но тут внизу человеческий голос назвал меня по имени, и голос был женский, а не Чарли, но тем не менее я загремел вниз по лестнице на улицу, чтобы найти там в бездверном дверном проеме актрису Инвикту, героически закутанную в черную пелерину, с лицом из греческой трагедии, поднятом, словно для декламации на сцене.

Своим мощнейшим вокальным инструментом она спросила меня:

— Там ли он, наверху, и кто это такой увел его от Моизи, потому что у Феба его нет, и вообще нет нигде, хотя искала я его всю ночь?

Я так запыхался, что смог сказать только:

— Кого его?

— Моего Бога!

— Я не знаю, кто ваш Бог.

— Большой Лот моей жизни!

— Пожалуйста, только не кричите так. У нас с вами одна и та же проблема: а это не сценический диалог, к вашему сведению.

— Все, что я хочу — это информации, мне ни к чему кауардовские реплики в этот час!

— Ночь полна часов, но в нашей резиденции Чарли нет, а Большой Лот вообще никогда не числился в списке приглашаемых в наш дом — с тех пор как я был вычеркнут из его списка.

— Как, никогда?

— Желаете подняться и посмотреть?

Она начала подниматься, но отступила — наверное, впервые в своей жизни.

У нее драматически упал голос.

— Вы знаете, это не смешно.

— Я не хотел быть смешным, и я понимаю ваше стремление защитить Большого Лота — точно так же, как не понимаю его эксплуататорское отношение к вам.

— Тогда вы ничего не понимаете в любви.

— Не будем спорить по этому вопросу у занесенного метелью входа.

— Женская любовь совсем другая.

— Мы едем или остаемся? — закричал таксист.

— Едем, одну минуточку, — закричала она в ответ, снова моделируя свой голос так, как будто он должен достигнуть последнего балкона самого большого театра на Бродвее.

Ее глаза увеличились до невероятности, когда она снова повернулась ко мне.

— В моей жизни еще не было такой ужасной ночи.

— В моей тоже.

— Там, у Моизи. Меня так начало трясти при ее появлении, я хочу сказать, от ее состояния, и от этой прозрачной тряпки, что была на ней, что я ничего не поняла из ее объявления, разве только то, что в нем содержался призыв к Тони Смиту из Саут-Оринджа, правильно?

— Да, правильно.

— Прекрасно, тогда, пожалуйста, передайте ей, что я могу связаться с ним через Службу Знаменитостей — и сделаю это сегодня же. Я знаю и Джейн, и Тони — я знала их еще со времен голливудских дней с Францем, и уверена, что они откликнутся на ее призыв, но до того — вы не будете так добры передать Моизи эту двадцатку?

— Да. Конечно. Передам.

— Спасибо. А теперь скажите мне, где на этой земле смогу я найти своего Лота?

— Вы найдете его там же, где я нашел бы своего Чарли, если бы знал где.

— Ну и сучий ответ.

— Не спорю.

— Вы понимаете или не понимаете?

— Не понимаю и не знаю.

Как раз в этот момент кошка выскочила со склада с чем-то пищащим в зубах.

— Боже мой, — сказала она, — тут хуже, чем в Дакоте!

И тут все смешалось из-за высокой темной человеческой фигуры, переходящей улицу в направлении такси, которое стало отъезжать, а актриса закричала:

— Лот!

Когда все успокоилось, актриса стояла перед этой фигурой, которую она в истерике приняла за Лота, и визжала:

— Вы что, думаете, я стояла бы в этот час на углу, если бы у меня не было пистолета?

Человек повернулся и пошел, став намного ниже ростом.

— Может, зайдете ко мне и подождете?

Думаю, она меня не услышала.

Она зашагала прочь в своей героической черной пелерине, как будто в жизни никогда ничего не слыхивала об опасности волчьего часа, и, поднимаясь по лестнице к себе, я произнес: