Кормилицын Валерий - Излом

Я, чертыхаясь, отряхивал куртку.

В троллейбусе он несколько взбодрился оттого, что к нему обратилась девушка и попросила объяснить, как добраться до Дворца спорта.

Пашка с жаром принялся рассказывать, и из его слов выходило, что этот пресловутый спортивный дворец находится в его кровати…

Домой пришёл поздно. Жена критически оглядела мою грязную куртку.

— Пока ты отмечал взятие снеговичками снежного городка, я тут обледенела вся…

— В каком смысле? – сделал удивленное лицо.

— Замёрзла! – ответила она. Дрова сырые, не горят, – сделала паузу и, чуть подумав, добавила: – Дурак!..

— А чё дурак‑то?.. Следовало сказать – заледенела…

Обеды в столовой вновь ухудшились, и после Нового года профсоюзный лидер сам проявил инициативу в организации контрольных комитетов по надзору за качеством питания.

От нашего цеха, как и раньше, в комитете принимали участие два человека.

Я – от третьего этажа и Игорь – от четвёртого.

За полчаса до обеда мы шли в столовую и шерстили её работников. В цех возвращались довольные и сытые, с сознанием исполненного долга.

— Смотри! – толкнул меня плечом Игорь, когда однажды шли из столовой не по центральной, а по обводной дороге.

Впереди, громыхая тележкой, с деловым видом топал цеховой сквернослов.

Пройдя раскатанную ледяную дорожку, неожиданно остановился, плотоядно поглядывая на неё и борясь с подступившим детством.

Детство победило – он сделал несколько шагов назад, разогнался и с неописуемо блаженным видом заскользил по льду.

Хотел повторить номер в обратном направлении, но заметил нас. Убрав с довольной рожи улыбку, разразился матерной тирадой о козлах, которые лёд раскатывают и честным людям ходить не дают.

Затем схватил тележку, подумав, пнул её и быстро угромыхал, по пути на всякий случай костеря Горбачева и перестройку.

— Чего разозлился? – удивился Игорь. – Если такой стеснительный, следовало прежде по сторонам оглядеться.

— Русский человек сначала руки моет, затем в туалет идёт, – ответил ему.

Как мы не старались, качество питания и обслуживания лучше не становилось.

Восемьдесят девятый год ознаменовался крупнейшими событиями.

После выхода Плотарева на пенсию по значимости шли – вывод войск из Афганистана, падение берлинской стены и, конечно, трансляция по телевидению сериала «Рабыня Изаура».

Народ замер перед экранами и сопереживал несчастной рабыне.

— Я пущу вам пулю в лоб! – обещал всем Пашка, повторяя слова одного из героев сериала.

Теперь они с Чебышевым, вместо революционных песен, коверкая слова, развлекали купчиху бразильскими куплетами типа: «… А–а-а дунга рунгей–ра, дунги–и-и рунга–а-а…»

Я лично от Изауры в восторге не был. И к этому мнению меня активно подталкивали такие же чёрные, как бразильцы, наши кавказцы.

Мне они просто не давали прохода, но ещё сильнее – Татьяне.

«Соседей бить – последнее дело!» – переживал я, когда слышал уже от взрослых, что являюсь русской свиньей и они здесь – дома.

— А где же тогда мой дом? – вопрошал у них, но ответа не получал.

Жена убеждала, что неважно – русские или нерусские, плохие люди и у нас и у них есть, нам попались плохие…

Эту мысль как‑то высказала зашедшему в гости кузену.

— Верно! Сюда с Кавказа одно дерьмо едет. Кто там не ужился. Честные в своих республиках пашут, а не в России спекулируют, – вышел он из дома, кивнув мне головой.

Я поплёлся за ним.

У кавказских соседей шёл пир горой. Во дворе дымился костер, на котором стояло корыто с шашлыком.

Горцы сидели рядом с арыком, который местные именовали «говняевкой» и курили. Их жены мыли в арыке посуду.

— А вот появились свинячьи кунаки, – пьяно ухмыльнулся один из них.

Философ без размышлений поднял здоровенную каменюгу, чем вызвал некоторый переполох в рядах противника, и швырнул её в «говняевку», окатив грязной водой кавказцев.

— Ты чё, ты чё?! – распалялись они, вставая с корточек. – Порэжим!..

— Я вам порежу, ишаки черномазые! – поднял кирпич философ. – Башку‑то разможжу!

Я глядел на него и не узнавал.

Не привыкшие получать отпор горцы, ринулись в дом.

— Ну ты и террорист! – скорее похвалил, нежели осудил Валерия. – Им морду набьёшь, так мигом в каталажке очутишься за разжигание национальной розни. Проходили уже.

Сейчас с ножами выбегут, козлы, – тоже стал высматривать кирпич.

— Не выбегут! Пошли к участковому.