Кормилицын Валерий - Излом

Татьяна, в крохотном бикини, соблазнительно вытянувшись рядом со мной, подставляла солнцу живот и ноги.

Сидевший неподалеку кавказец, ел её глазами, причмокивал и, разнервничавшись, ходил вокруг нас кругами, постепенно сужая их диаметр. Меня он будто не замечал и в результате наступил на ногу.

«Ты смотри, уже и России им не хватает, по ногам ходят», – но связываться не стал.

Денис увлечённо строил замок из сырого песка у кромки берега.

«Вот это жизнь! – сладко потягивался я. – И зачем нам эти Таити?»

В начале декабря получил письмо от двойняшек. Порадовался за них, потому что стали не салабонами, а умудренными жизнью черпаками.

«Скоро до стариков дослужимся», – обнадёживали меня, а главным образом, – себя.

Написал им бодрый ответ.

До самого декабря челноком мотался между директором завода и райисполкомом.

Кабанченко посылал меня к директору, а тот – в райисполком, в душе оба посылали на три буквы.

«Сейчас демократия! – утешал себя. – Тебя посылают на хер, а ты идешь куда хочешь…»

В середине декабря Пашкин сосед наконец дождался своего звёздного часа – на его лысину свалилась пенсия.

Но хитрый Плотарев сразу праздновать не стал, а дотянул почти до Нового года, когда и так все ходили выпимши.

«Меньше водки потребуется, – рассчитал он, – половину на майонезные банки куплю…»

— Вот так с молодой любовницей – и на банкет денег не хватает, – поддел пенсионера Заев, в душе завидуя «старому чёрту».

За это «старый чёрт» заложил его мастеру по поводу нарушения технологии – в пьяном виде моет детали ацетоном, а спирт выпивает.

— Санта–Кляуз! – возмущался Пашка. – Все так делают…

Обида его выросла до таких гигантских размеров, что отказался даже отмечать долгожданную плотаревскую пенсию, но тот, извинившись, всё‑таки уговорил грозного борца с зелёным змием.

Если бы Пашка не пришёл, то много бы и не потерял.

Так позорно шестидесятилетие никто в цеху не праздновал. Плотарев, далеко обошедший по скаредности Чебышева, пригласил всего десяток мужиков в «Тополёк», бывший «Экспресс».

Купил по порции цыплёнка с жидким пюре и поставил по полбутылки водяры на нос.

Позор! Вечный позор!!!

Вышли все трезвые, а именинник, мать его, пока курили, смылся по–английски, в наше время это стало модным…

— Гад плешивый! – высказал Пашка общее мнение.

Я официально отпросился у жены, поэтому так рано идти домой не хотелось.

Над компанией прямо‑таки витала аура продолжения застолья.

— А не пойти ли нам в «кресты»? – внёс предложение Чебышев.

Но все дружно отказались.

— Слякотно! – подвел итог плюрализму Заев.

И правда. Снег то выпадал, то таял.

«Как Новый год, всё время плюс», – сругнулся я.

Банкет продолжили на стадионе.

Остались: Большой, Степан Степанович, Гондурас, Чебышев, я, Пашка, регулировщик и даже Михалыч.

Посовещавшись, гонцами послали Пашку (в качестве проныры) и Большого (в качестве телохранителя). Просился ещё Гондурас, но ему отказали, мотивировав, что если пойдут втроём, то половину не донесут.

— Закусона побольше возьмите, – напутствовал их Михалыч.

Чтобы не скучать – ведь известно, хуже нет, чем ждать и догонять, Чебышев повёл нас в небольшой крытый спортзал, расположенный за трибунами недалеко от дороги. Здесь размещались также душевые, раздевалки, комнатушка директора – Лёшиного знакомого.

— Посторонних нет? – поинтересовался у него мой сэнсэй. – Ну, здесь и вмажем. Волейболистки не играют? – осведомился Чебышев под хохот компании.

— Нет?! Жаль, – не обращая на смех внимания, произнёс он.

Больше всех развеселился Бочаров.

— Вот, оказывается, ты куда подогреваться ходишь, – угорал регулировщик.

Немного посидев, учитель повёл меня к стендам с фотографиями.

— Найди‑ка меня, – предложил он и с тайной радостью ждал, когда я это сделаю.

На стенде, под надписью «пятидесятые годы», на трёх десятках крупных фотографий играли в футбол, хоккей, волейбол, получали призы, кубки и медали.

Я сразу угадал Чебышева на снимке. В длинных – до колен трусах и заправленной футболке, с густой шевелюрой и мощными, мускулистыми ногами, он шёл с мячом под мышкой и широкой мальчишеской улыбкой на лице, молодой и красивый, с целой жизнью впереди.

На стенде шестидесятых годов – это уже зрелый мужчина, без улыбки, но, по–прежнему, крепкий и красивый.

Я глянул на сегодняшнего Чебышева – совсем другой человек.

«Глисты у него, что ли, – похудел так, а может, подругу завёл, как Плотарев? Волейболисточку какую‑нибудь…»