Патрик Несс - Жена журавля

— Знаю, — шепнула она в ответ. Без малейшего упрека.

Ее знание доставляло ему удовольствие, и обычно этого было достаточно. Но теперь ему вдруг почудилось, что этого недостаточно. Он захотел спросить: «А ты меня?» — и тут же устыдился. Каждый раз, когда она отвечала так (впрочем, не очень часто), ему приходилось сдерживаться, чтобы не требовать от нее подтверждения.

Все-таки он очень, очень мало знал о ней. До сих пор.

С другой стороны, и он рассказал о себе далеко не всю правду. Например, никогда не упоминал о Рэйчел, хотя в данном случае беспокоился больше о дочери, которую подобная правда сразила бы наповал, если бы вдруг, не дай бог, ей открылась. Не говоря уже о целом ворохе дурных привычек — из тех, какие обычно скрывают на ранней стадии любых отношений: чистка ногтей на ногах прямо в постели, бритье щетины когда и как попало, подтирание члена туалетной бумагой после того, как отлил, и так далее, — но даже в сравнении со всеми этими тайными грешками он знал о Кумико несравненно меньше, а точнее, не знал почти ничего. Это было необъяснимо, несправедливо, не…

Он отогнал эти мысли, выкинул из головы.

— Однажды я пытался подстричь Аманду, — сказал он. — Когда она была совсем маленькой.

Он услышал, как она хихикнула.

— И как вышло?

— По-моему, неплохо.

— Но только однажды?

— Ну, она была совсем крохой, обычное дело… — Любовь к своей непутевой дочери переполнила его, и он нахмурился. — Хотя Аманда никогда не была обычным ребенком. Забавная — да, она всегда была очень забавная, и мы с Клэр надеялись, что у нее все будет хорошо…

— Она мне понравилась, — сказала Кумико. — И рассуждает, на мой взгляд, очень здраво.

— Никак не могу поверить, что вы встретились вот так, случайно…

— Жизнь была бы неестественна без случайностей, Джордж. Например, я могла бы забрести и в другую типографскую студию. Но забрела в твою — и посмотри, какая каша из-за этого заварилась.

Он обернулся:

— То есть ты тоже считаешь, что заварилась каша?

Она кивнула и развернула его голову обратно:

— У меня не так много времени, как хотелось бы, чтобы рассказывать свою собственную историю.

— Да, — согласился он, вспоминая лишний раз о тридцати двух табличках, из которых видел далеко не все — девушка и вулкан, мир, который они создавали. А она еще даже не рассказала ему, как закончится эта ее история. — И тебя это не напрягает?

— Пока нет, — ответила она. — Но ты знаешь сам. История должна быть рассказана. Как еще прикажешь жить в мире, где нет никакого смысла?

— Как еще выжить бок о бок с необычайным? — пробормотал Джордж.

— О да, — сказала Кумико. — Именно. Необычайное случается постоянно. В таком количестве, что мы просто не можем это принять. Жизнь, счастье, сердечные муки, любовь. Если мы не можем сложить из этого историю…

— И как-нибудь это объяснить…

— Нет! — возразила она неожиданно резко. — Только не объяснять! Истории ничего не объясняют. Они делают вид, но на самом деле только дают тебе отправную точку. У настоящей истории нет конца. Всегда будет что-нибудь после. И даже внутри себя, даже утверждая, что именно эта версия самая правильная, нельзя забывать, что есть и другие версии, которые существуют параллельно. Нет, сама история — не объяснение, это сеть — сеть, через которую течет истина. Эта сеть ловит какую-то часть истины, но не всю, никогда не всю — лишь столько, чтобы мы могли сосуществовать с необычайным и оно нас не убивало. — Она едва заметно ссутулилась, словно истощенная собственной речью. — Ведь иначе оно обязательно, непременно это сделает.

Помолчав немного, Джордж спросил:

— А с тобой произошло что-нибудь необычайное?

— Конечно, — кивнула она. — Как и с каждым. Как и с тобой, Джордж, я уверена.

— Да, — согласился он, ощутив в этом правду.

— Расскажи, — улыбнулась она. Очень доброй улыбкой, видеть которую он, наверное, готов был всю жизнь.

Он открыл рот, собираясь было поведать ей о Журавушке на своем заднем дворе — историю, до сих пор вызывавшую в нем чувство неловкости, особенно после того, как Аманда отреагировала на нее так скептически; но, быть может, теперь настал момент рассказать о птице, чью жизнь он, возможно, спас, птице, появившейся неизвестно откуда и своим появлением обозначившей некий новый этап в его жизни, этап, который (он чувствовал это своим замирающим от страха сердцем) мог в любой момент завершиться.

Но вместо этого он, к своему удивлению, сказал: