Михаил Сергеев - Последний мужчина

Тягостное молчание стало единственно логичным следствием этих слов.

— Простите, — наконец выдавил Сергей, — но мне необходимо закончить. Может быть, уже никогда и ни перед кем я не трону этой темы. Честно говоря, удивляюсь, что вы не выгнали меня. — Он снова тяжело вздохнул. — В упомянутой книге прямо сказано: «Если в иллюзионизме внутренний двигатель в возможности сказать о произведении культуры «моё» , то истинное, духовное мироощущение побуждает созидать именно возможность сказать о созданном «не моё», «объективно сущее». Изобрести — стремление иллюзионизма, подделки; обрести — подлинности. Обрести прежде всего себя. Это и есть подвиг искупления. Где он у вас? У ваших коллег? Всеми прожекторами мира не высветить. Или не согласны?

Собеседник молчал, понуря голову.

— Что же вы? Ведь речь идёт об изображении действительности, её существования в произведениях. Все ваши коллеги иллюзию называют действительностью! Речь о формах, которые все считают верными. По образному выражению Флоренского, «патент на «действительность» получают в канцелярии материалистов, и без их подписи к печати он недействителен». Я бы добавил — без печати Гёте, Станиславского, Дали, Вагнера, Мопассана с Чеховым, а теперь и вас, «материалистов» духа. «Неприкасаемые», формируете сознание будущих художников. И это перевоспитание в духе нигилизма вы усиленно выдаёте за возвращение к естественности и за снятие каких-то наложенных на него пут. Причём, якобы очищая, выскребаете душу, продырявливаете её. — Он вновь посмотрел на Меркулова. — Ну не молчите же! Вы же и есть тот самый протест. Вы ставите спектакли без патента! Пусть лишь некоторые. Вам Немирович-Данченко не сказал бы, как Чехову: «Давайте, давайте быстрее ваши «Три сестры». У нас всего три столпа, на которых держится театр, — Толстой, вы и Гауптман». Последнего уж и не помнят. А Толстой не смог даже дочитать пьесу до конца, настолько считал неудачной. Не глупее нас был человек, между прочим. Не смог Немирович оглядеться по сторонам. Увидеть целые пласты общества, образованного, замечу, общества, не принимавшего кумира. Эти пласты потом вытравили и постреляли коммунисты, даже единиц не осталось. Зато остался Чехов. Так и катится до сего дня. Не понял Немирович глубины слов Платонова — «О смерти личности в революции». Печально, что слепоту и ученикам навязали. Так и называется система: «Способы и приёмы, доказывающие превосходство реализма над духом человеческим». Или «Искусство стать глухим». По счастью, разум и логика, так пленившие Станиславского, вовсе не то, чем должен руководствоваться человек. Не этим он жив. Система, названная его именем и основанная на принципах «реализма», мертва. Таких способов не существует. Она лишь способ превратить истинную реальность в иллюзию и заслонить такой иллюзией дух. Этому и учат. Претензии на такую «реальность» не новы. Попробовали бы вы сказать древним египтянам об их плоских изображениях на камне, что это искажение реальности. Вам просто отрубили бы голову. Николай Ге первый осмелился верно взглянуть на наших передвижников, для которых важна не правда жизни, как заметил философ, а внешнее подобие. Не творческие основы бытия, а имитация жизненной поверхности. И порвал с ними. Даже весь современный кинематограф, какими бы блокбастерами ни назывался, по сути — плод передвижников. «Реалист» Чехов укладывался идеально в материализм Станиславского, который был по душе всем его сторонникам — от коммунистов до «борцов» за свободу в звёздно-полосатых странах. Был изобретён даже симбиоз — соцреализм — совершенно новая претензия на реальность. И где он? Там же, где окажутся и «новейшие». Человеку нужен идеализм! И он всё-таки возродился. Не удалось расстрелять его вместе с Флоренским и другими. Не удалось и сжечь работу Булгакова «От марксизма к идеализму». Сейчас пусть единичные, но прозрения появляются. Не надо повторять работу большевиков, и умопомрачение пройдёт. Один человек сказал очень точно: «В памятные девяностые, в годы русской трагедии, когда сотни тысяч погибали от пуль и наркотиков, я спросил себя: — Где вы, великие бунтари мысли? Где ваша неравнодушность, совесть, где ответ? Где? — А они мне: «Юнона» и «Авось», «Вишневый сад», «Три сестры».

От этой тирады Меркулов снова ощутил подступающую скованность. Но, ощутив её, тут же почувствовал облегчение. Приступ прекратился. «Ага, надо просто ловить себя на мысли», — заключил он.